— О какой ты правде, сын мой, спрашиваешь? — улыбнулся ему Аввакум. — О Божьей, или о людской? Божьи заповеди, как они были, таковыми и остались, а вот люди горазды толковать их каждый по-своему. То всем известно. Патриарх Никон, с которым мы когда-то в друзьях были, возомнил себя едва ли не вселенским патриархом. Мол, негоже нам свою веру иметь, от греческой отличную, и повелел много чего поменять в обрядах церковных.

— А вы тому воспротивились, отец Аввакум, — хитро прищурился старший казак.

— Да и вы, как погляжу, тоже не на его стороне, — нашелся с ответом протопоп.

— А у казаков вера единая была и есть. И другой не бывать. На том и стоим, — твердо ответил тот.

— Правда ваша. Вера, она не девка блудная, чтоб каждый, попользовав ее, прочь откинул. А уж коль родился ты с этой верой, с ней и живи и в сторону не сворачивай. Иначе…

— А что иначе будет? — осторожно спросил молодой казак.

— Будто сами не знаете, геенна огненная всех отступников ждет, — пояснил Аввакум.

— И патриарха тоже? — задал непростой вопрос тот.

— Вот его-то в числе первых, когда он перед Божьим судом предстанет, — выпалил Аввакум и для верности пристукнул ладошкой по столу, — иначе и быть не может.

— Ну, о том не нам судить, — задумчиво ответил старший, — мы на круге постановили: народ нужно поднимать, супротив перемен этих. С тем и ездим по сибирским городам, грамоту читаем, в которой все мы подпись свою поставили, руку приложили и крест целовали.

— И что народ ответствует? — с интересом спросил Аввакум. — Все с вами согласны? Али есть и такие, что не желают против патриарха идти?

— Что скажешь на это, брат мой, названый Павел, — с усмешкой спросил своего младшего спутника другой казак.

Аввакум понял, что согласия между ними нет, и сейчас, скорее всего, они вызвали его на разговор, чтоб прийти к единому решению, а попросту говоря, ждут поддержки. Эта мысль укрепила его в том, что он наконец-то нашел тех, кто готов выступить с ним против никоновских новин. Причем эти побывавшие в сражениях казаки будут стоять твердо и в беде не бросят. Потому он оживился и, не дожидаясь ответа молодого казака, горячо заговорил:

— Коль желаете знать, как я о том думаю, скрывать не стану. Никону, не сегодня завтра, конец придет, погонит его царь от себя, но вряд ли то, что сделанное, менять станет, поскольку все митрополиты и архиереи под патриархом ходят. И не всем они, как то известно, довольны. А вот как вам, казакам, быть, о том думать надо, причем хорошо и не один день…

— Да мы уж думали, — в голос ответили те, — выход один видим: гнать тех батюшек, что старой веры придерживаться не желают.

— И как же вы это делать станете? — поинтересовался Аввакум.

— А по-разному, где как придется…

— То, что по-разному, то мне понятно. Но ведь так и до смертоубийства недалеко. Есть наверняка и такие, что против вас подымутся. Тогда как? Убивать их станете? Или, как меня вчерашние мужики хотели, в прорубь кинете с камнем на шее?

Казаки помолчали, что-то обдумывая, не решаясь до конца быть откровенными. Но иного выхода у них не было, и они это понимали, а потому старший, тяжело вздохнув, промолвил:

— От смерти не убежишь, за всеми нами она ходит и вольна в любой момент жизнь человеческую прервать…

— Нет, ты, братец, прямо мне скажи, не отговаривайся: убивать станете?! Вон, в Тюменском монастыре чуть ли не на моих глазах двоих безвинных монахов жизни лишили. И за что, спрашивается? За то, что они волю патриарха исполняли, книги на новый лад переписывали? Не ваших ли это рук дело? Я же вас еще тогда приметил, а тут Бог свел, свиделись…

— Богу видней, — усмехнулся младший, — не подоспей мы вчера, тогда и не беседовали бы, как сейчас. Или, получается, тем можно, как им вздумается, с человеком поступать, а другие должны стоять, руки смежив?

Аввакум растерялся, не зная, что ответить на прямой вопрос. Действительно, обвиняя их в смерти других людей, он забыл, что сам находится на волосок от гибели, и как разрешить эту заданную кем-то свыше загадку, он не знал.

— Я вам так скажу, казачки дорогие, Бог вам судья, но законы Божьи нарушать — то никому из людей не пристало. Смертоубийство ни Божьим, ни людским законам не позволяется. Ну, одного побьете, другого, а дальше что?

— Другие побоятся, присмиреют, задумаются…