Закончив чтение, он воззрился на протопопа, а потом, не дожидаясь, пока тот придет в себя, пододвинул ему чистый лист и попросил:

— Сделайте милость, ваше степенство, рукой своей напишите, что распоряжение государя заслушали и… и все на этом.

— Где подпись самого государя? Алексея Михайловича?! Ты мне от Никона грамоту прочел, а государь, государь, где руку свою приложил?! — взревел Аввакум. — Врешь, собака! Не мог он таков указ подписать! Не верю!!!

— Правильно, не мог, — спокойно ответил подьячий, — потому как он в походе, о чем нам ранее отписано было. Под Смоленском с ляхами бьется. А потому за него наследник оставлен, сын его царского величества Алексей Алексеевич…

— Наследнику и полгода от роду не исполнилось, — продолжал неистовствовать протопоп, — а он уже на трон посажен? Ты чего мне здесь сказки плетешь? — Аввакум не удержался и схватил за горло попятившегося от него подьячего, прижал к стене и едва не задушил, если бы на крик того в комнату не ворвались люди и не оттащили его. Уткин с красным лицом, растирая рукой горло и тяжело кашляя, писклявым голосом выкрикнул:

— Тебя мало сослать, а надо в пыташную и на дыбу!

— Да я сейчас сам тебе такую дыбу устрою, век помнить будешь! — рвался из рук удерживающих его приказных Аввакум.

Но постепенно он остыл, пришел в себя и как-то сник, проговорил тихо:

— Отпустите, пойду я отсюда…

— Бумагу подпиши, — взвизгнул ему вслед подьячий, на что протопоп обернулся и показал тому здоровенную фигу и вышел, громко хлопнув дверью…

Дома он застал Анастасию Марковну, которая собирала в узел вещи, а присмиревшие дети, прижавшись друг к другу, молча сидели на лавке.

— Куда собираешься? — спросил он удивленно жену.

— А куда надо, туда и собираюсь, чтоб потом впопыхах не сбираться. Мне все одно куда. Да хоть на край света, коль нужда в том есть…

— Так и есть, — удрученно вздохнул Аввакум, — в Якутск нас гонят. Такие вот дела… Поедете со мной, али здесь дожидаться будете?

— Ишь, чего решил, чтоб мы здесь одни остались? Да не в жизнь! — зло отвечала Марковна. — Не дождутся, изверги эти. Судьбу не обманешь, коль она в окно постучалась. Я тебе о том, когда еще выговаривала? А ты что? Ждал, царь-батюшка тебя обратно призовет? Дождался?! Вот и жди дальше, авось да вспомнит…

Аввакум тяжко вздохнул, не зная, что ответить супруге в ответ.

— А вы детки как? Поедете со мной на край света? — обратился он к ним, пытаясь выдавить из себя улыбку, но это у него получалось плохо, а потому вышла гримаса, и Агриппина, не сдержавшись, рассмеялась.

— На лошадке? — спросила она.

— Да кто его знает, сперва, видать, на струге повезут, а потом, может, и лошадку дадут. А нет, так ножками пойдем. Ты же любишь ножками бегать? — И он подхватил дочь на руки, прижал к себе.

— На струге лучше, — ответил старший Иван, — рыбу ловить будем…

— Да мы сами, как рыбы на кукане, — вставила свое слово Марковна, — куда потащат, туда и поплывем. Чего ж теперь делать…

— Зря я царю письмо не написал, — проговорил, думая о чем-то своем, Аввакум, — может, иначе бы все вышло.

— А ты напиши, напиши, может, еще дальше пошлют, — усмехнулась, не прекращая своих сборов, Марковна, — или дальше уже некуда? Край земли? Ничего, он найдет куда — прямиком на небо, и вся беда…

— Так у нас крыльев нет, — хихикнула Агриппина, — без крыльев на небо не попасть.

— Ничего, батюшка царя попросит, он нам и крылышки пришлет, и полетим, словно ангелы небесные.

— Царь, он добрый, — серьезно проговорил молчавший до того Прохор.

— А других царей и не бывает, — согласилась с ним Марковна, — мы от него столько добра получили, не знаем, что с ним и делать, — кивнула она на свои жалкие пожитки.

— Хватит, матушка, — взмолился Аввакум, у которого на душе кошки скребли, — и так тошно, а ты еще добавляешь.

— А я чего, я и замолчать могу. Ты же у нас говорун великий, наговорил нам дорогу вон куда, а мне молчать следовало, кто ж меня слушать станет.

На этот раз Аввакум ничего не ответил, и вдруг в наступившей тишине он услышал чей-то тихий голос:

— То лишь начало пути, а конца ему и не видно… Крепись, раб Божий, Господь испытывает тебя, а ты сам думай, как жить дальше…

Аввакум посмотрел вокруг, глянул на жену, на детей, хотел спросить, слышали они чего, но не стал. Он, наконец, понял, чей это был голос… Но легче от того ему не стало…

…Лето добралось до самой своей макушки и скоро должно было начать спускаться обратно, уступая место августовской прохладе, тихой сентябрьской печали и плакучему дождливому октябрю. А потом осторожно, украдкой наползут холодные ноябрьские утренники, остудят иртышские воды, скуют непокорную реку первым ледяным замком, загонят людей под тесовые крыши к жарким натопленным печам, которые до следующей весны станут обогревать своих хозяев, храня их от лютых сибирских холодов, изгоняя прочь печаль оторванности и одиночества от остального мира.