Но тут произошло то, чего я, признаться, не ожидал. Ребята зашумели и сказали, что видели, как я сразу после урока мыл доску.

— Мыл? — спросила Кира Андреевна.

Я кивнул.

— Кто же разрисовал?

— Это я упражнялся, — сказал Щука после продолжительной паузы.

— Возьми тряпку и вытри!

— А дежурный на что? — насупился Щука.

Пришлось ему под общий смех стирать свои дурацкие квадраты и треугольники.

Настроение мое приподнялось.

Не прошел у Щуки этот номер.

Я сидел и думал: кто из наших ребят достоин полететь в космос?

Миша Комов не полетит. Он с математикой не в ладах. Обрадовался, приборы за него будут считать…

Щука, хотя и силен в математике, тоже никуда не полетит. Таких, как Щука, и на порог космоса нельзя пускать.

Игорь Воронин не полетит, потому что слаб здоровьем. Расчихается на всю Вселенную!

В космос полечу я. Ну и еще Олег Кривошеев. Правда, скучно с ним будет в полете. До самой Венеры слова не скажет.

И опять я один возвращаюсь из школы. Все по двое, по трое, а то и по пятеро. Идут, толкуют о чем-то, хохочут. А я один. Можно было с Олегом идти, но к нему примазался Миша Комов. А с Комовым нам не по пути.

Я шел и думал о том, что вот прыгнул через коня. Месяц пытался и не мог, а тут с трех попыток удалось. Это потому, что Нина Шарова смотрела на меня. А не смотрела бы — я ни за что не перепрыгнул бы.

Сегодня мне повезло: я во второй раз отличился в глазах Нины.

Я встретил ее напротив дома моего дядюшки. Она прижалась спиной к изгороди и выставила вперед свой желтый портфель. А в пяти шагах от нее стоял Картуз! Я ахнул: как пес попал на улицу? Его никогда с цепи не спускали. Картуз, нагнув лохматую голову, пристально смотрел на девочку, словно решая, с какой стороны лучше наброситься на нее. Дверь в дом закрыта, никого не видать. Калитка приотворена. Неужели кобель сорвался с цепи?

Нина стояла бледная, губы закушены. Я думал, она плачет. Но она еще не плакала. Значит, Картуз не укусил. Я подошел поближе и остановился. Я сам боялся собаки.

Когда я приходил к дяде, Картуз не обращал на меня внимания, а тут, на улице, мог цапнуть. Но когда пес сделал шаг к Нине, я забыл про страх и схватил собаку за ошейник.

— На место, Картуз! — закричал я. — На место!

Пес повернул голову и посмотрел мне в глаза. Я отпустил ошейник. Глаза у собаки маленькие, злые. Закопались в шерсти. А вдруг на меня бросится? Желтые глаза мигнули, короткий толстый хвост шевельнулся. Не тронет…

Так молча мы все стояли минут пять: Нина — у забора, спрятавшись за портфель, я и Картуз — на дороге. Хлопнула дверь, заскрипели ступеньки. К нам ковыляла тетя Матрена. На ней лица не было.

— Не покусал? — спросила.

— Я ему покусаю, — негромко, чтобы не обидеть Картуза, сказал я и взглянул на Нину. Тетя Матрена схватила Картуза за ошейник и увела во двор. Здорово напугал Нину Картуз. Да и мне стало не по себе, когда он уставился в глаза. Дядин пес кого угодно может напугать.

— Выскочил из калитки — и сразу ко мне… — сказала Нина. — Если бы не ты…

— Я бы его в бараний рог скрутил, — не совсем умно похвастался я.

Она стояла на тропинке и чертила красной туфелькой плюсы и минусы. Тоненькая такая, длинная.

Разговор не клеился. Я не умел с девчонками складно разговаривать. В школе в основном спрашивал у нее про время. А что бы я делал, если бы у нее часов не было?

Я посмотрел на ее часы и спросил:

— Не врут?

— Кто? — удивилась она. Действительно, почему она должна все время помнить про свои часы?

Мы помолчали. Она чертила плюсы и минусы.

— Ты сегодня будешь уроки учить? — спросил я.

— Уроки? — снова удивилась она. — Буду.

— И я буду учить, — сказал. — Каждый день учу.

Она улыбнулась.

— А еще что ты делаешь?

— Гирю выжимаю… Двухпудовую. (Вот хватил!) И на озеро хожу… Вчера большущего леща поймал. Еле вытянул!

— Где же он?

— Лещ-то? Сорвался, — наконец сказал я правду.

— Почему это собаку Картузом зовут?

— Картуз… Разве плохо?

— Зачем твой дядя такую страшную собаку держит?

— От воров.

— От каких воров?

— Обыкновенных. Мало разве на свете всяких воров?

— Я ни разу не видела настоящего вора. А ты?