Захар Уткин — в измятой кожаной фуражке — ходил по насыпи, разгоняя желание уснуть.

Красноармейцы тихо переговаривались, подняв воротники шинелей, сидели в кружок, как большие нахохлившиеся птицы.

Вдруг Захар остановился, вглядываясь в седую даль, и быстро сбежал к красноармейцам.

— Ну-ка, кто поглазастей, глянь!

Вскочили двое, звякнув винтовками. Что-то моталось по линии. Послышался топот. Красноармейцы, пригнувшись, напрягали глаза, — ничего не разобрать. Ясно: скачут на лошадях, быстро-быстро, но кто — не видно. Тревога легла всем на лица. У всех одна мысль — казаки. Быстро рассыпались в цепь. Пулеметчик залег рядом с пулеметом, вправив ленту.

— Без знака не стрелять!

И Захар лег рядом с красноармейцами на скате насыпи. Топот приближался. Теперь можно было разглядеть, что по шпалам бежали две лошади.

Ребята скакали рядом. Лошади фыркали, под седлами у них что-то ёкало, билось. Копыта звонко ударялись о шпалы. Гудели провода. Прямо перед ними над леском обозначалась красная полоска. Луна побледнела, поля стали серыми. Падала роса. Сзади остались три будки, ответившие гулом на пробежавший топот. Подъезжали к оврагу.

Степка все нахлестывал то ту, то другую лошадь поочередно. Ванька врос в седло, пригнулся, и у него бились стремена, — ноги коротки, недоставали. Не оборачиваясь, он спрашивал Степку, надувался, стараясь заглушить голосом топот:

— Не догоняют, Степа?

Тот обертывался назад и бодро от сознания безопасности кричал, постегивая лошадь и затягивая повода:

— Нету! А, голубка!

Потом, когда он еще раз обернулся, на лицо его упала тревога: сзади кто-то кричал и глухо бежал топот. Обернулся еще раз — стало ясно — нагоняют. Ваньке не сказал — не пугать чтоб пока. Еще пуще захлестал лошадей. Они дернулись, перешли в галоп, в ушах засвистал ветер. Топот сзади на минуту заглох, потом — опять. И Степка, повернувшись лицом назад, слушал, без останову хлестал лошадей. Подбадривал Ваньку:

— Держись, Ваня, крепче! Не упади!

Тот, стиснув зубы, еле слышно выдавливал:

— Н-нет… Держу-усь…

Отбежал взад овраг, поросший лесом. Рельсы изогнулись, уходя в гору к красноватой полоске, расползающейся вверх. Мелькнула еще будка, загудевшая вслед. Теперь уже топот был совсем ясный. Скакали быстро. И, еще раз повернувшись назад, Степка еле разглядел по извилине дороги что-то черное, приближающееся. Обернулся и Ванька:

— Догоняют, а, Степа?

Степка ударил по лошадям:

— Ни черта!.. Уедем. Ты только держись, не падай смотри.

Лошади чаще фыркали, и из ноздрей у них валил седой пар. Стало отчетливо видно шпалы, проволоки вверху. Спереди шла навстречу светлота. У Степки распирало башку: ежели не догонят они поезд, говори — пропали. Теперь уж казаки не посмотрят, что они маленькие, — убьют непременно. Ныла в груди неясная боль. Больше за Ваньку, — он виноват, сманил его. И вглядывался вдаль сверх лошадиных ушей. Далеко отбежали рельсы, загнулись за какой-то лесок— поезда нет, ушел.

Ванька, не разгибаясь, сидел, туго сцепив ногами бока лошади. У него — гнедая, а у Степки— вороной, рослый конь. Жеребец — не иначе. И если бы не топот сзади (нагоняют окаянные!) — Степка вполне отдался бы удовольствию промчаться на такой лошадке.

Опять стегал лошадей, устало сопевших. У Ванькиной уже легли на пахах пятна — в мыло запотела.

Когда поровнялись с лесом, стало светло. И стало совсем страшно. У Степки перехватило дыханье — совсем близко показались двое верховых. Не больше, как с версту. Скакали они шибко, не жалея лошадей. Что-то кричали. Степка заметался в седле. Ванька, совсем бледный, шептал что-то дергающимися губами. Куда? — В лес трахнуть, ну-ка хуже. И чуть было не закричал от охватившей радости — станция! Чуть виднелся седой дымок — не иначе — поезд.

— Ваня! — крикнул он. — Видишь, станция, держись!

И уже не обертываясь, прилег к гриве, подгоняя лошадей. Ванюшкина отставала. Тогда он прихватил ее за повод, подтянув лошадиную морду к своей коленке. В голове билось, стучало в такт еканью в животе у лошади. Столбы отходили взад. Еще немного. Пустяк… Сзади доносило:

— Стой! Стой!..

Топот назойливо лез в уши, больно отзывался в груди, — точно стучало там, распирая рубаху. Станция словно отодвигалась дальше. Не доскачешь. Кричал:

— Эй! Уноси!

И крик еле сходил с сохнущих губ. И вдруг сзади что-то треснуло и отдало в руку. Повод Ванькиной лошади с силой отняло. Обернулся— Ваньки нет. Лошадь лежала на шпалах, ржала тонко, жалобно. Пропал Ванька. В голове молнией пробежало — скакать, иль остановиться. Вдруг:

— Степа, Сте-епа!

И уж не рассуждая, Степа сдернулся с седла. Подбежал к Ваньке, трясущимися от страшной торопливости руками схватил его за руку к своей лошади. Кричал, задыхаясь.

— Лезь! Лезь!