Шрифт:
«О да. Вы накликали на себя неприятности, – быстро сказал вице-консул и уставился на свой ноготь. – Ну хорошо, а что в действительности привело вас в Иран? Со мной вы можете быть откровенны».
«Кристофер очень интересовался архитектурой мамлюков. Барочность… э… сафавидской архитектуры он считал непосредственной реакцией на рационализм мамлюков. Он собирался написать об этом книгу. Поэтому мы и ехали через Турцию. Он говорил, что хочет проследить архитектурные влияния».
«И вы его сопровождали?»
«Да».
Я посмотрел в окно. Наш разговор почему-то никак не мог сдвинуться с мертвой точки. Сквозь прутья решетки я видел залитый лучами зимнего солнца бульвар и мужчину в гавайской рубашке, который только что вылез из американского автомобиля и теперь яростно жестикулировал, с покрасневшим от натуги лицом. Военный полицейский в белых перчатках, вооруженный автоматом, махнул рукой, чтобы американец вернулся в кабину и ехал дальше.
«Послушайте, в ближайшие дни здесь будет очень несладко. Никто толком не знает, что может произойти. Шах и его семья скорее всего уже покинули страну, и мы с минуты на минуту ждем…»
«Чего вы ждете?»
«Ждем… полной катастрофы, государственного переворота, исламской революции, возможно, прихода к власти коммунистов – называйте это как хотите».
«Н-даа…»
«Все будет очень скверно. Демократический порядок лопнул. Еще одна ночь, и партнеры по переговорам попадут за решетку. Чем, собственно, оправдывается наше существование? Думаете, это легко? Ах, для чего я рассказываю вам все это…»
«Не знаю».
«Мой отец во время Второй мировой войны, в Белграде, расстрелял четырех евреев. Он расстреливал евреев, слышите? Мне стыдно, я стыжусь за каждый день, прожитый мною на земле. Вас это не удивляет? Вас не удивляет Германия? Или тот факт, что человек, родившийся в подобной семье, смеет сидеть здесь, под взглядом вот этого?»
Он мотнул головой, показав на фото Вальтера Шееля, висевшее на стене. Я откинулся на спинку стула и выпустил из легких воздух. Вице-консул встал, подошел к окну, одной рукой пошире раздвинул шторы, посмотрел на улицу и потом вернулся на свое место. Я попытался сконцентрироваться на стоявшем в углу фикусе.
«Кто будет заниматься транспортировкой тела?»
«Определенно не я».
«Значит, родственники?»
«Может быть. Я, с вашего разрешения, хотел бы сейчас уйти».
«Не буду вам в этом препятствовать. Однако позвольте задать вам еще один вопрос».
«Да?»
«Вы верите в зло?»
«Нет».
«Откуда приходит зло?»
«Я не знаю».
«Оно всегда было здесь? Всегда было в нас?»
«Нет».
«Мы исправимся», – сказал он.
«Да».
«Мы исправим себя».
Он подвинул ко мне через письменный стол листок бумаги. Вверху на листке был изображен западногерманский гербовый орел. Вице-консул отвинтил колпачок своей авторучки, надел его сзади, удлинив корпус, и протянул ручку мне. Я взял ее и поставил на листке свою подпись, в том месте, где он мне показал.
«Уезжайте из Ирана. Советую вам сделать это еще сегодня, и как можно скорее».
Семь
Я проспал почти весь день. И проснулся уже ближе к вечеру. Во все время моего долгого пробуждения у меня было такое чувство, будто я нахожусь в «нигде»: звуки, доносившиеся с улицы, казались такими же привычными, как шумы детства, но не напоминали о нем; постепенно переходя к бодрствованию, я слышал разные звуки – гудки автомобилей, детские крики, щебетание птиц… Пока я просыпался, я был одновременно повсюду.
Когда все закончилось, я встал перед зеркалом в гостиничной ванной комнате и открыл кран с горячей водой, позволив воде течь так долго, пока всю ванную не заволокло паром. Потом намылил свое лицо, пальцем очистил маленький круг на запотевшей поверхности зеркала, достал китайское бритвенное лезвие из кожаного несессера Кристофера и медленными, но уверенными движениями сбрил свои усы.
Кожа между носом и верхней губой была совершенно белой и по-детски гладкой. Я почувствовал себя голым, но, в общем, это смотрелось не так уж плохо. В сущности, подумал я, глядя на свое отражение в зеркале, бритье сильно меня омолодило, мое лицо – так мне казалось – внезапно приобрело какой-то налет совершенной вневременности и возрастной неопределенности, некий отпечаток отрешенности от времени. Оно выглядело почти по-настоящему хорошо, ново, подумал я.
Я сел на кровать, сбросил свои кожаные сандалии и завернул их в пластиковый пакет, который перевязал веревкой; потом надел Кристоферовы светло-коричневые полуботинки от Берлути. Остальные вещи Кристофера я убрал в чемодан, сверху положил пакет с моими сандалиями, спустился вниз и попросил служащего бюро регистрации отправить чемодан на такси в немецкое посольство, на имя вице-консула; затем я вышел на улицу.
Я, как говорится, поплыл по течению, то есть отдался на волю увлекавшего меня людского потока, и повсюду видел счастливые, возбужденные лица; брошенные машины стояли прямо поперек улицы, человеческие массы заполняли аллеи; мне попадались дети с игрушечными винтовками из раскрашенного дерева, с гранатами из папье-маше за поясом; зеленые воздушные шары взмывали в затянутое облаками зимнее небо; телевизор, выброшенный откуда-то сверху, из высотного дома, разлетелся вдребезги, ударившись об асфальт.