Ведь он был единственным сыном старого Аньдинхоу и старшей принцессы. С учетом высокого драгоценного статуса, Гу Юню полагалось вырасти крайне надменным аристократом. Когда в раннем детстве он внезапно лишился зрения и слуха, железные отцовские кулаки не позволяли сдаться. Его не до конца выросшие крылья изуродовали шрамы, а потом пришлось пройти через потерю матери с отцом. Мощь и слава Черного Железного Лагеря поблекли, Гу Юнь был заперт в глубинах запретного дворца... Переживший подобные горести в малом возрасте ребенок, конечно, не обязательно вырастет мрачным и хладнокровным, но все же вряд ли однажды даст волю такому светлому чувству, как любовь.

Когда Чан Гэн думал об этом, он не мог совладать со своими эмоциями.

Трудно было вообразить, через какие страдания должен был пройти Гу Юнь, чтобы стать тем, кем стал.

В сердце Чан Гэна вдруг вскипела злоба. Почему он не родился на десять лет раньше, чтобы сжимать в руке детскую ладошку, пока маленький Аньдинхоу преодолевает многочисленные беды и несчастья, выпавшие на его долю? По этой причине он всю свою жизнь будет ревновать к Шэнь И.

Словно одержимый, Чан Гэн наклонился вперед, отодвинул разметавшиеся длинные мокрые пряди, а затем бережно и немного робко провел пальцами по шраму, пересекавшему грудь.

— Ауч... — от щекотки у Гу Юня кровь в жилах застыла, и он поспешно отшатнулся. — Я тут с тобой как с разумным взрослым человеком разговариваю, а ты руки распускаешь?

Хриплым голосом Чан Гэн спросил:

— Откуда он у тебя?

Поначалу Гу Юнь не расслышал, поэтому Чан Гэн взял его за руку и начал писать свой вопрос на ладони, делая паузу после каждого иероглифа.

Его слова застали Гу Юня врасплох: сходу тот не мог вспомнить, откуда у него этот шрам.

Чан Гэн протер запотевшее от пара люли цзин и вернул его Гу Юню на переносицу. После чего пристально посмотрел ему в глаза и спросил на языке жестов: «Ифу, давай каждый из нас честно ответит на один вопрос, хорошо?»

Тот нахмурился.

Чан Гэн продолжил: «Ты был глубоко привязан к покойному Императору. Хотелось ли тебе поцеловать его, сжать в объятиях и виском прижаться к виску [2] до конца ваших дней?»

Гу Юня настолько потрясли его слова, что он охрип:

— Чего?

Невольно ему вспомнилось старое, покрытое морщинами скорбное лицо покойного Императора, и его аж передернуло.

«Хорошо. Теперь мой черед. — Чан Гэн очистил сердце и умерил желания, затем продолжил: — А мне хочется».

Гу Юнь онемел.

До него не сразу дошел смысл этого «А мне хочется». Не успело потрясение от первоначального вопроса пройти, как тело снова покрылось мурашками, волоски встали дыбом, будто у ежа.

«Не могу вспомнить ни единого мгновения, когда мне бы этого не хотелось. Даже во снах, особенно теперь... Этим мои желания не ограничиваются, но тут мне лучше остановиться, чтобы не оскорблять ифу непристойностями».

Чан Гэн закрыл глаза, чтобы больше не видеть Гу Юня, и продолжил на языке жестов: «Если бы я не погряз так глубоко, разве использовал бы я слова "впал в безумство"?»

Гу Юнь поперхнулся, задохнувшись от гнева, и надолго потерял дар речи. Только спустя какое-то время он сухо произнес:

— ... тебе следовало читать больше сутр с монахами.

Чан Гэн продолжил: «Если бы ты дал мне этот совет пять лет назад, то, возможно, удалось бы преодолеть мое увлечение и избежать этого разговора».

Слишком много дней и ночей минуло, слишком много кошмаров и несчастий Чан Гэн переживал, снова и снова, раз за разом повторяя имя Гу Юня. Он постоянно пытался утолить жажду отравленным вином.

Уже слишком поздно.

Аньдинхоу бросало то в жар, то в холод, он все никак не мог прийти в себя, потрясенно размышляя: «Пять лет назад, я-то думал, что ты всего лишь мелкий паршивец, у которого молоко на губах не обсохло!»

«Тогда мой следующий вопрос, — спросил Чан Гэн, плотно зажмурившись. — Я отвратителен ифу?»

Гу Юнь долго молчал. Ресницы Чан Гэна подрагивали, пальцы непроизвольно теребили рукава. Физическая реакция Гу Юня на его слова была однозначной: от ужаса он покрылся гусиной кожей.

Быть может, Гу Юнь понимал, что у него на сердце, но вряд ли когда-либо поймет его желания.

Чан Гэн услышал плеск воды. Гу Юнь вышел на берег и накинул на себя одежду.

Затем вздохнул, протянул руку и, погладив Чан Гэна по плечу, уклончиво и спокойно ответил:

— Ты же знаешь, что это невозможно.

Уголки губ Чан Гэна слегка изогнулись. Возможно, он пытался изобразить беззаботную улыбку, но у него не вышло. Он едва заметно шевельнул губами:

— Я понимаю и не буду усложнять ифу жизнь.