Рука непроизвольно потянулась к гэфэнжэню генерала Таня. «Ну все, — промелькнуло в голове. — Еще не поздно сделать вид, что я потерял сознание?»

Видели небеса, впервые в жизни маршал Гу чувствовал такой ужас, что хотел сбежать с поля боя.

Вот только мир остался равнодушен к его страданиям.

Чан Гэн подошел к Гу Юню и как ни в чем не бывало молча взял за руку, положил палец на вену и сосредоточенно начал считать пульс. Благодаря линзе подслеповатому маршалу наконец удалось хорошенько его рассмотреть. За несколько дней Чан Гэн заметно осунулся, губы его посинели, как от нехватки воздуха или отравления. Улыбка его была вымученной, а тело напоминало пустую оболочку.

Возникшая неловкость тотчас же прошла. Гу Юнь нахмурился.

— Где у тебя болит? Подойди, дай мне посмотреть.

— Не стоит беспокоиться. Пусть барышня Чэнь, по ее словам, еще не закончила получать образование, она действительно мастер своего дела. — Помолчав, Чан Гэн добавил: — Пока ты жив, со мной все тоже будет хорошо.

Чан Гэн отличался от Шэнь И, который мог голосить так, будто ему заехали между ног. И поскольку его руки все еще покоились на запястье маршала, продублировать свои слова при помощи жестов он не мог. Гу Юнь практически ничего не расслышал — чувствовал только направленный на него внимательный взгляд, поэтому предпочел промолчать.

Молодой человек, что ты там мне говоришь?

В следующую же секунду пальцы Чан Гэна скользнули с его запястья и сжали его ладонь.

Люди, перенесшие тяжелую болезнь или ранение, часто страдали от малокровия и упадка сил. Из-за этого часто даже в пятый или шестой месяц года руки и ноги у них мерзли. Чан Гэн мягко сжал руку Гу Юня в своих ладонях и принялся её растирать. При этом он не только прошелся по всем акупунктурным точкам, но не забыл растереть и между пальцами, легонько поглаживая подушечками пальцев, чтобы нахально, но доходчиво дать понять Гу Юню: «Не обманывайся, это не простое выражение сыновних чувств, а моей любви [1] к тебе».

Гу Юнь спросил:

— ...Ты уже закончил издеваться над своим ифу?

Посмотрев на него, Чан Гэн рассмеялся.

У него были очень красивые глаза и брови. От матери-варварки ему досталась довольно необычная внешность — в его облике проглядывало нечто хищное. При этом у него был довольно мягкий характер. Накинь на него кашаю [2], и люди легко поверят, что перед ними буддийский монах высшего ранга. Чан Гэн без особого труда скрывал свою истинную суть, а когда смеялся, становился еще милее.

Рассматривавший его через люлицзин Гу Юнь вздрогнул. Когда настроение человека меняется, это неизбежно отражается в его взгляде.

Нельзя было отрицать, что в случае Чан Гэна перемена эта была крайне волнующей.

В конце концов не был же Гу Юнь старым монахом, не знавшим плотских желаний. Обычно он не вел себя, как избалованный богатый аристократишка, но вовсе не потому, что не хотел — Гу Юнь просто не мог позволить себе подобное поведение. Но и строить из себя праведника не имело смысла.

Вот только перед ним был не просто красивый юноша, а его маленький Чан Гэн.

Гу Юнь не мог сорвать этот цветок.

Пока он переживал внутреннюю борьбу, Чан Гэн вдруг потянулся и распустил завязки на его одежде.

Гу Юнь шарахнулся в сторону, до боли сжав зубы.

Чан Гэн с самыми честными намерениями указал на принесенное лекарство и жестами показал:

«Я всего лишь хочу сменить тебе повязку... Я ведь не животное».

Честно говоря, Гу Юнь уже начал сомневаться, не он ли тут «животное». Немного придя в себя, он в растерянности подумал: «Как вообще могло до такого дойти?» У него вырвался нервный смешок, и от этого не до конца зажившие раны на груди и животе снова дали о себе знать. Стало не до смеха — боль была совершенно невыносима.

Чан Гэн выпалил:

— Ладно-ладно, больше к тебе не лезу. Не вертись.

Он сдержал слово и полностью сосредоточился на медицинских процедурах: осторожно раздел Гу Юня, нанёс лекарство на раны и наложил свежие повязки. Пока он переворачивал своего ифу с одного бока на другой, они оба покрылись испариной. Чан Гэн еще раз обтер его тело шелковым лоскутом — настолько ловко, словно делал это тысячу раз. На ум сразу пришли последние слова Шэнь И. Улыбка Гу Юня оставалась чуть натянутой, когда он мягко укорил Чан Гэна:

— Разве не претит тебе самому заниматься подобными вещами? Это ведь неподобающе.

Взгляд Чан Гэна потускнел, когда он склонился к его уху и произнес:

— Нет здесь ничего неподобающего. Раз у тебя еще есть силы говорить со мной, я могу делать с тобой все что захочу.

Они были слишком близко друг к другу. Ухо почти онемело, но куда деваться. Если бы Чан Гэн отстранился, то Гу Юнь попросту бы его не услышал.

Гу Юнь вздохнул:

— В тот день тебе трудно было...

— Давай не будем об этом, — глухо попросил его Чан Гэн. — Пожалей меня, Цзыси. Не хочу об этом вспоминать.