— Постой! Под... Подожди! — закричал Холун. — Это не... Это не мое, оружие принадлежало моему врагу, а не...

Гу Юнь громко засмеялся.

— Надо же. Я, конечно, видел, чтобы люди хранили вещи в память о своих возлюбленных, но впервые слышу о том, что кто-то решил таким образом почтить своего недруга. Что это за ненависть у тебя такая лютая к врагу, что ты до сих пор по нему трогательно тоскуешь? А ну-ка поделись.

— Эта проклятая женщина отравила больше сотни моих братьев, чтобы потом по одному их перерезать и устроить пожар. Всё на горе, даже птицы, обратилось в прах. Я единственный, кому удалось спастись, а эти жуткие шрамы напоминают мне о тех событиях. И я, мать твою, понятия не имел, откуда она взялась и что она была из южных варваров. Единственная причина, по которой я до сих пор ношу при себе этот меч — он свидетельство пережитого чудовищного унижения! — в ярости закричал Холун. — Собачий сын, можешь сочинять обо мне любые небылицы, но если ты повесишь на меня эту историю, то даже если после смерти я стану демоном, то все равно уничтожу тебя!

С губ Шэнь И сорвался тихий смешок.

— А хватку ты не растерял. Хочешь сказать, что какая-то варварка вдруг внедрилась в разбойничье логово, чтобы ни с того ни с сего заживо сжечь там всех вместе с горой? Как оригинально... Маршал, скажи, театральные труппы, что ты приглашал в свое поместье, когда-нибудь показывали столь захватывающие постановки?

Гу Юнь вздохнул:

— Я и мяса-то не могу себе позволить, приходится каждый день есть жидкую кашу, о каких театральных труппах ты говоришь...

Холун удивленно на него вытаращился:

— Маршал... Какой маршал?

В мгновение ока Гу Юнь со злобной ухмылкой прижал клинок к его горлу. Холун наконец догадался, кто перед ним, и от испуга начал заикаться:

— Так ты... ты... Гу... Гу.

— Не спеши так смело объявлять о родстве. Кого ты там назвал своей тетей [8]? — перебил его Шэнь И. — Лучше расскажи, как ты сговорился с варварами и преследовал людей Цай Биня.

Лицо Холуна покраснело.

— Я же говорил, что мы с ней враги! Твою мать, да если в моих словах была хоть капля лжи, пусть в меня ударит молния! Эта женщина поначалу путешествовала с небольшим караваном. Вроде уехала от родни и заплатила кому-то, чтобы ее подвезли. По дороге мы остановили и ограбили тот караван. Поскольку она была довольно привлекательной, мы взяли ее в плен и забрали с собой в логово на горы. Она была с младенцем на руках — ему еще и месяца не исполнилось, — и к тому же беременна...

Хотя его слова встревожили Шэнь И, он постарался не подавать виду и спокойно спросил разбойника:

— Когда это произошло?

Холун ответил:

— Девятнадцать... Двадцать лет назад.

В слабом свете факелов Гу Юнь и Шэнь И переглянулись. В тот год богиня варваров сбежала из дворца. Значит, тем младенцем мог быть Чан Гэн, но что тогда насчет плода в чреве Сю Нян?

Шэнь И спросил:

— А что потом?

Холун откинулся назад и хрипло ответил:

— Большинство пойманных нами пленников пытались покончить с собой. Но эта девка отличалась от прочих. Красивая, конечно, но явно повредилась умом. Молчала, когда к ней обращалась, не плакала, когда ее били, не сопротивлялась, что бы с ней не делали. Через пару месяцев она раньше срока родила ребенка.

Гу Юнь крепче сжал руку на рукояти короткого меча... От этих слов его почему-то пробрала дрожь. Сколько он себя помнил, интуиция еще ни разу его не подводила. Внутри у него от напряжения будто натянулась тетива.

— Все говорили, что недавно родившая женщина нечиста, поэтому никто за ней не ухаживал и еще долго не смел и пальцем к ней прикоснуться. Чтобы она не сбежала, мы цепью приковали ее за ногу. Каждый день оставляли ей еду. В итоге она так и не померла...

Холун продолжил:

— Спустя некоторое время один из моих молодых пустоголовых братьев истосковался по женской красоте и тайком пришел увидеться с ней. По возвращению он с ужасом поведал мне, что при ней остался только один младенец, а второй куда-то исчез.

Шэнь И выпалил, едва не забыв, что ведет допрос:

— Кто из них исчез?

— Да откуда мне, мать твою, знать. Оба были костлявые и полудохлые, размером с мышь. — Как и следовало ожидать, Холун сразу насторожился: — А чего это вы о них спрашиваете?

Шэнь И промолчал. С силой ударив его кнутом, он холодно произнес:

— Если ты ни на один вопрос толком ответить не можешь, то чего тогда мелешь? Мне неинтересно, что один варварский выблядок пропал. Я всего лишь хочу, чтобы ты мне честно во всем сознался. Чего ты ждешь? Долго ещё пустословить будешь?

Холун не разозлился, но заметно напрягся:

— ... Да уж неудивительно, что один из них помер... Жизни варварских ублюдков совсем ничего не стоят. Но моего брата поразило другое — нигде было не видать трупа младенца. Ту женщину заперли в комнате, не позволяли выходить. Она точно не могла предать тело земле или выкинуть наружу, но и в комнате его нигде не было. А дитя... буквально растворилось в воздухе. Несколько моих братьев, ночью охранявших лагерь, утверждали, что видели свет в ее комнате. Поначалу они подумали, что женщина в тайне готовит себе еду на костре, но вскоре заметили, что целыми днями вокруг ее дома кружили стаи ворон.

Чувствуя, как волосы встают дыбом, Шэнь И невольно оглянулся на Гу Юня.

У Холуна дергалось обожженное веко, пока он рассказывал.

— Эта жуткая история перепугала всех в лагере. Многие решили, что она ненормальная и несет зло, и поскорее захотели избавиться от нее. Но коварная женщина сумела соблазнить нескольких моих братьев и до того вскружила им головы, что эти сластолюбцы захотели, чтобы она осталась с нами. Это вылилось в долгие и безрезультатные споры. Наш главарь, заметив, что пленница послушна, трудолюбива и хороша в постели, решил оставить ее в лагере и несколько лет заботился о ее полудохлом выблядке... Та женщина оказалась настоящим чудовищем... — Холун вздохнул. — Не совру, если скажу, что, когда никто из нас не навещал ее по ночам. Она придумывала все новые способы истязать своего щенка. Его крики и вой доносились аж до соседней горы. Несколько раз мои братья не выдерживали и просили ее прекратить зверства. Она послушно кивала, а потом возвращалась в свою комнату и продолжала над ним измываться.