Шрифт:
Мы попили чаю, поговорили о поэзии – другого не трогали, – почитали стихи. Шаламов ужасно понравился, стихи его – нет.
У него была поразительная встречаемость. В городе, в буках издалека – широченная сияющая улыбка, всплеск рук и медвежье пожатие, остаток той силищи, что вытащила на Колыме.
Постоянный эпитет вновь обретенного Леонида Мартынова – своеобразный.
Чертков перефразировал: лучший, своеобразнейший поэт нашей эпохи.
Мы ценили два-три его стихотворения из довоенного и послевоенного сборников.
Мартынов жил на Десятой или Одиннадцатой Сокольнической в трущобе, ход через кухню со стиркой. В сырой распаренной комнате стопки книг на полу плашмя, на столе в сталинской стеклянной салатнице – гора нарезанного зеленого лука и на ней апельсин: оборона от вирусов. Хозяин улыбался лицом – варежкой, не глазами.
Он радуется поэтическому оживлению: старые поэты стали писать по-новому. Как хороши новый Пастернак, новый Асеев, новый Луговской, новый Заболоцкий!
Заболоцкий мог бы сказать подобное от неблагополучия, в Мартынове угадывалось недоброжелательство.
Из нас он выделил Хромова, пара сочувственных слов Черткову, обошел Красовицкого, мне сказал:
– Может быть, вы станете мемуаристом…
Сквозь толпу и милицию Слуцкий провел нас в музей Маяковского на заезжего Бурлюка. Паучище-атлет, старческие заклепки на лысине, отец российского футуризма выкрикивал:
– Римляне говорили: если у тебя нет друга – купи его! И я стал давать Володе пятьдесят копеек в день…
– Я поставил Володю продавать и автографировать книги. Без автографа том – пять долларов, с автографом – двадцать! Я делал на Володе доллары…
Еще были Кирсанов, Коля Глазков, репатриант Ладинский…
По-студенчески мы путешествовали.
Летом пятьдесят четвертого с Можейкой ездили в Ленинград – Нарву – Таллин. Смотреть и видеть еще не умели. Что говорить, если нам не понравилась Эстония!
Летом пятьдесят пятого с Чертковым махнули в Крым. В вагоне – по Черткову, дом принудительной вентиляции – готовились к грядущим впечатлениям:
Мелкою мошью в глазу мельтеша, Я те положу: Не колупь палаша! Синие гусары, палаш не имбирь. Крымские татары идут в Сибирь. Крымские татары – бровь до ушей, — Синие гусары их бьют взашей.В Феодосии Леня уверенно привел меня в новенький, с патио, дом колхозника.
Мы пили на рынке молдавский сухой мускат, валялись на пляже. Я вошел в море впервые – оно выталкивало.
Над пляжем, за ногорезной железной дорогой стоял дом-музей Айвазовского. Я раскрыл книгу отзывов и вынул запкнижку.
– Великий русский марионист. Зеркало русского флота. Подводники.
– Просмотрел картины Айвазовского. Считаю что-то сверх естественное. Смотришь на картину море забывается где находится, хочется бросить в воду камешек. Панфилов.
– Уходя на трудную и опасную работу, я вдохновляюсь картинами Айвазовского. Думаю, это мне поможет. Майор Семенов.
– Пират, – определил Чертков.
Экскурсионным автобусом без приключений прокатились: Южный берег – Ай-Петри – Бахчисарай. В Старом Крыму нашли домик Грина.
Я знал, что Чертков нацелен на Коктебель, но удивился, что он договаривается на две недели.
Хозяйки-болгарки самовольно вернулись домой из ссылки. Жили как придется, курортников не было. Наши рубли – доход, да купить на них нечего. Кормили нас помидорами, молоком, хлебом – сказочный хлеб сами пекли в кирпичной печи перед домом.
Основная часть жителей – белорусы-переселенцы. В каменной коктебельской глине сажали картошку, нарадоваться не могли на вечные лапти из виноградной лозы.
Как в старину, кино в сарайчике показывали одним проектором. Каково смотреть с перекурами Плату за страх с нагнетанием и взрывающимися грузовиками!
Грузовики летели с обрывов и в Коктебеле. Их гоняли заключенные, бендеры. На бешеной скорости они проносились из зоны в зону через поселок. Выбоины на дороге были точно воронки от взрывов.
Первым делом требовалось найти дом Волошина. Болгарки по-соседски знали Марию Степановну, советовали прямо идти – единственный дом у моря.
У ворот мы заколебались: Будинок творчости.
Мария Степановна лечит зубы в Феодосии. По дому и мастерской – голова царицы Таиах, акварели, стеллажи, раковины – нас интеллигентно и литературно провела Елизавета Ауэрбах (устные рассказы). С вышки сориентировала на местности.
Перед отъездом я, как на грех, слег – коктебельская желудочная лихорадка. К Марии Степановне Леня ходил один. Вернулся в восторге: