Шрифт:
Когда в сороковом присоединили Латвию, Клара Ивановна спела мне:
Кур ту теци, кур ту теци, Гайлите ман? —но от розыска родственников воздержалась. Ей хватало работы в активе.
Нота бене: осенью сорок первого года у Клары Ивановны просили, чтоб защитила, когда придут немцы!
В голодное время Клара Ивановна и Борис Федорович прятали друг от друга продукты, разыскивали и съедали. Заперев дверь, жилистая латышка лупила тщедушного графа и вопила на всю квартиру:
– Он мене бьет! Он мене бьет!
Алексей Семенович Литвиненко и Екатерина Дмитриевна Матвеенко – курские уроженцы из переселенных при Екатерине – блюли честь нации и говорили по-русски с неслучайным распевом. Говоря по-русски, Алексей Семенович никогда не гакал, но аккуратно произносил: заутра. Кухню бесили ночные телефонные разговоры хохлов – не потому, что ночные, а – по-украински. Кухня настаивала, что такого языка не существует. Алексей Семенович принимал вызов и высокомерно предлагал произнести по-украински пятница: пьятнытя. Не получалось ни у кого. Тогда заходили с другой стороны, за глаза:
– Табуретка по-ихнему – пидсрачник. Хоре хорькое, нарочно не придумаешь!
– А горшок – урыльник, у рыла на ночь ставят, – хи-хи-хи хи-хи-хи…
Кухня возмущалась тем, что хохол брился по два раза на дню, утром и вечером.
Раздражали его телефонные разговоры с коллегами и соплеменниками:
– Коммутатор НИИСа? – (Мне слышалось замечательное слово: хомутатор.)
– Это разные фонемы! – (Кухня брезгливо повторяла: фонема.)
– Васыль Ехорычу!
Поразительно, что из-за телефона не возникало скандалов – даже когда говорили часами, даже когда по междугороднему – громко, за полночь. То ли дело газовый счетчик на кухне: рядом с ним висела тетрадь и огрызок карандаша на веревке. Хозяйки умонепостижимым образом высчитывали и записывали, сколько сожгли. Тоньку постоянно подозревали в мошенничестве, но ругня – до надсада – взрывалась не обязательно из-за нее, скорее – просто когда приспевало время.
Клара Ивановна постоянно мыла, скребла, чистила – и не вылезала из грязи. Хохлушка подолгу пропадала в театре – и при том комнатка Литвиненок всегда сияла чистотой. Даже пыли не было, хотя стены ломились от книг. Из-за стеклянной дверцы книжного шкафа выглядывал Гегель, похожий не то на колли, не то на борзую. Алексей Семенович знал и ценил философию не позже Канта/Гегеля. Быть может, от этого знания и происходило его повседневное грозное высокомерие.
Когда Лёня уходил в институт, Екатерина Дмитриевна садилась за пианино и выводила контральтовые вокализы:
– аа аа аa аa, оо оо оо оо, ии ии ии ии…
На пианино, на крахмальном полотенце, лежали ноты: вальс Над волнами с парочкой в лодке, Спите, орлы боевые с военным памятником, Юнкера Вертинского – мама про них говорила Екатерине Дмитриевне, что это те самые, которые защищали Кремль:
– Мы тогда все бегали убитых смотреть, может, кто свой…
Иногда Екатерина Дмитриевна пела:
Оружьем на солнце сверкая, Под звуки лихих трубачей…Вспоминала:
– Когда в Курск вступила деникинская кавалерия…
Рассказывала, как на репетиции Прекрасной Елены Немирович не удержался и погладил Кемарской плечико. Как посадили Голембу – ненадолго, но ноги себе поморозила. Как к ним приезжала мать Зои Космодемьянской:
– Лекцию прочитала. Хоть бы прослезилась. Мать все-таки.
Приносила из театра новости:
– В центре оборвался эскалатор – настоящая мясорубка…
Однажды подарила две контрамарки, но не в оперу, где пела в хоре (– Стоит сбоку, только рот разевает, – считала кухня), а на украинский балет Ночь перед Рождеством. Ходили мы с бабушкой. В антракте я перелезал из ложи бенуара в партер и обратно. Все вместе так понравилось, что вместо спасибо спросил:
– Кто может бесплатно смотреть каждый день?
Екатерина Дмитриевна подумала:
– Пожарник.
Я возмечтал стать пожарником в театре. Через какое-то время бабушка расписала, какого ужасного обгорелого пожарника привезли к Склифосовскому: жалко, молоденький.
Екатерина Дмитриевна, видя мою любовь к красивым вещам, рассказала, какие сокровища хранятся у бутафора.
У Немировича ставили Тихий Дон и Поднятую целину Держинского (тогда писали без з). Екатерина Дмитриевна в лицах изображала, как Григорий прячется в стоге сена, а казаки его ищут и тычут в стог саблями. Пела, как с одной стороны:
Светопреставление, брат на брата восстает, Все кругом перемутилось, Антихрист идет, —а с другой речитативом (теперь нельзя без прононса Поль Робсона):
Харощие ребьята, жизнь па-новаму пастроют, Настоящимы людьмы будут, настоящимы…Надо думать, из-за Екатерины Дмитриевны и опер кухня из года в год дебатировала:
– Шолохов не сам написал…
Возражений не было, всем хотелось, чтоб не сам, но кому интересно прикрыть занимательные пересуды?