Шрифт:
– Мальчишке в трамвае живот схватило. Мама ему говорит: – Терпи, казак, атаманом будешь. – Он терпел, терпел, а потом говорит: – Мама, я уже не атаман.
– Смех и грех. Мальчик за столом пукнул. Гости на него глядят. Он подумал и говорит: – Это я ротом.
– Проехал грузовик. Воробьи попрыгали по мостовой и возмущаются: – Навонял, а есть нечего!
Уже пореволюционное:
Мой муж комиссар Подарил мне гетру, А я ее одеваю И хожу до ветру.Студенческая пародия:
Из-за острова на стрежень — Мелкой тропкой — Выплывают расписные — Кверху жопкой.Нэповское:
Он женит сына Соломона, Который служит в Губтрамот…То же, с кафешантаном:
Проснувшись рано, Я замечаю, Что нет стакана В доме чаю, Хваля природу, Я выпил воду И к Наркомпроду Направил путь. А Наркомпрод шумит, как улей, Трещат под барышнями стулья, Курьеры быстрые спешат Вперед-назад, вперед-назад. Но тут мальчишки Мне рвут штанишки. Исполнен муки, Бегу в Главбрюки, Но ветер шляпу В пути сорвал. И вот по новому этапу Я отправляюсь в Центрошляпу – и т. д.Мама постоянно распевала оперные арии – по старой памяти и с радио.
Изредка – за штопкой (глажкой) – радиокомитетские песни советских композиторов:
Каховка, Каховка, Родная литовка…В сознание не умещалось, что родной может быть винтовка.
А трансляция на Капельском была, как везде, как у всех. Не было ее только на Большой Екатерининской – и не только у бабушки с дедом.
В тридцать седьмом из Карабугаза в Москве – чудом, на один день – оказался ссыльный Камандин, первый муж мамы. Он пришел на Капельский днем, когда папа был в Тимирязевке. Умолял маму уехать с ним, брался меня усыновить. Мама трезво отказалась. Пораженный, я вечером доложил папе:
– Был дядя, пил водку, плакал и закусывал огурецом.
В переулке зимой человек без пальто, опухший, в очках просит у мамы двадцать копеек. Она достает рубль:
– Несчастный.
Сажали всех. Бабка с дедом, естественно, ни минуты не верили, что кто-то из арестованных виноват. За себя не тревожились:
– От судьбы не уйдешь. Не судьба – ничего и не будет.
За своих – тряслись, за других – возмущались. Не возмущался дед показательными процессами:
– Что мне, Бухарина жалко? Мне Никулина [17] жалко.
По Москве в сопровождении младшей Трубниковой барином разъезжал Лион Фейхтвангер. Посетил он и простое жилище своей переводчицы: Трубниковы-Баландины за огромные четырнадцать тысяч рублей купили кооперативную квартиру Бурденко в районе Грузин. Это там на елке все было непонятно красиво и, как на даче, просторно.
Переводчица бабушке на ухо рассказала, сколько при ней получил Фейхтвангер за Москву, 1937 год и сколько ему давали, чтобы остался.
17
Сосед и сослуживец.
На кухне Капельского мама, на всякий случай, громко произносила:
– У Гайдара – лицо хорошее.
– Как закалялась сталь – я прям’ обревелась вся, такая искренняя.
– Проникновенная! – про любимую песню Чкалова:
С песнями борясь и побеждая, Наш народ за Сталиным идет.С песнями боролись. То ли за скверный характер, то ли за сезаннизм в тридцать седьмом Верины работы после благополучного вернисажа исчезли из экспозиции. Нашлись они в темном чулане.
Несколько дней Вера просидела в своей комнате, а потом – с заявлениями помчалась в приемную Ворошилова, в приемные почище. Вопреки воззрениям дедовым, бабкиным, собственным, она поверила людям в форме.
При мне на Большую Екатерининскую приезжал врач в форме НКВД. Вера разговаривать с ним отказалась: форма не настоящая, еврей.
Форма была, правда, не настоящая, все зло заключалось в евреях.
Евреи-требушители по ночам деформируют нам черепа, вычленяют кости для перелома, подпиливают зубы, меняют впрыскиваниями цвет глаз и волос, чтобы не были голубоглазыми, русыми: русскими.
Евреи-ритуалисты окружают нас своими словами, слова эти всюду, в созвучиях, сдвигах:
– с древности славянам грозил Наваха-донос-сор,
– всю жизнь бабушку преследует профессор Трупников,
– жасмин в Удельной надо вырубить: он навлекает мешающий мысли джаз Миньковской [18] .
Xуисты делают нас бесплодными, и нельзя взять на воспитание: будет навоз-питание.
18
Гимназическая подружка, к музыке отношения не имела.