– Нет, мать, – сказала Бонифация. – Я здесь молюсь.

– Почему ты не в спальне? – сказала мать Анхела. – Кто тебе разрешил прийти в часовню в такое время?

– Воспитанницы сбежали, – сказала мать Леонора, – тебя ищет мать Анхелика. Иди скорее, с тобой хочет говорить начальница.

– Должно быть, девушкой она была хорошенькая, – сказал Акилино. – Когда я познакомился с ней, я сразу обратил внимание, какие у нее длинные волосы. Жаль, что она стала такая прыщавая.

– А этот пес Реатеги теребил меня: сматывайся, чего доброго, нагрянет полиция, ты меня скомпрометируешь, – сказал Фусия. – Но эта шлюха все время лезла ему на глаза, и он не устоял.

– Но ведь ты сам велел ей обхаживать его, – сказал Акилино. – Она это делала не из распутства, а потому что слушалась тебя. Почему же ты ее ругаешь?

– Потому что ты красивая, – сказал Хулио Реатеги. – Я куплю тебе платье в лучшем магазине Икитоса. Хочешь? Но отойди от этого дерева. Иди ко мне, не бойся.

Босая, с распущенными светлыми волосами, она стоит под гигантским деревом с разлапистым комлем, густой кроной, пламенеющей багряными листьями, и корявой, пепельно-серой корой. На взгляд христиан, под этой корой просто плотная древесина, но язычники верят, что там обитают злые духи.

– Неужели вы тоже боитесь лупуны [31] , хозяин? – сказала Лалита. – Вот уж от вас я этого не ожидала.

Она насмешливо смотрит на него и смеется, откинув назад голову; длинные волосы падают на ее смуглые плечи, а ее ноги блестят от росы среди листьев папоротника, еще более темных, чем ее плечи.

– А еще туфли и чулки, – сказал Хулио Реатеги. – И сумочку. Все, что ты попросишь, крошка.

– И ты это спускал ему? – сказал Акилино. – В конце концов, она была твоя подружка. Неужели ты не ревновал?

– Я думал только о полиции, – сказал Фусия. – Она его с ума сводила, старик, у него голос дрожал, когда он с ней говорил.

– Чтоб сеньор Реатеги пускал слюни из-за девчонки! – сказал Акилино. – Из-за Лалиты? Мне просто не верится, Фусия. Она мне про это никогда не рассказывала, а ведь я был, можно сказать, ее исповедник, ко мне она приходила выплакать горе.

– Что за искусницы эти старухи боры [32] , – сказал Хулио Реатеги, – как только они готовят такие краски. Этому покрывалу уже лет двадцать, если не больше, а цвета ничуть не поблекли – что красный, что черный. Ну-ка надень его, крошка, дай я посмотрю, как оно тебе идет.

– А зачем ему понадобилось, чтобы она надела покрывало? – сказал Акилино. – Придет же в голову! Но одного я не понимаю, Фусия: как ты на это спокойно смотрел. Всякий другой схватился бы за нож.

– Этот пес сидел в своем гамаке, а она у окна, – сказал Фусия. – Я слышал все, что он плел, и умирал со смеху.

– Отчего ж ты теперь не смеешься? – сказал Акилино. – За что ты так ненавидишь Лалиту?

– Что ж ты сравниваешь, – сказал Фусия. – В этот раз было по-другому. Без моего разрешения, тайком, у меня за спиной.

– Даже не мечтайте, хозяин, – сказала Лалита. – Ничего не выйдет, хоть на колени становитесь, хоть плачьте.

Но она надевает его, и вентилятор, который действует, когда гамак качается, издает прерывистый гуд, словно заикается от волнения. Лалита стоит не шевелясь, закутанная в красное с черным покрывало. Металлическая сетка, которой забрано окно, расцвечена зелеными, сиреневыми, желтыми пятнами, а вдали, между домом и лесом, виднеются нежные, наверное, пахучие кустики кофе.

– Ты похожа на маленькую гусеницу в коконе, – сказал Хулио Реатеги. – На одну из этих бабочек в окне. Сними его, Лалита, доставь мне удовольствие, что тебе стоит.

– С ума сойти, – сказал Акилино. – То надень, то сними. Что за причуды у этого богача.

Тебя никогда не мучила похоть, Акилино? – сказал Фусия.

– Я дам тебе все, что хочешь, – сказал Хулио Реатеги. – Проси что угодно, Лалита. Ну, иди ко мне.

Теперь покрывало лежит на полу, похожее на венчик виктории регии, а из него поднимается, как водяная лилия, стройное тело девушки. У нее маленькие упругие груди с дерзко торчащими сосками, а сквозь рубашку просвечивают гладкий живот и крепкие бедра.

– Я вошел, делая вид, что ничего не замечаю, и смеясь, чтобы этот пес Реатеги не сконфузился, – сказал Фусия. – Он вскочил с гамака, а Лалита надела покрывало.

– Тысячу солей за девчонку! Ну и заломил! – сказал Акилино. – Это цена мотора, Фусия.

– Она стоит десять тысяч, – сказал Фусия, – только я тороплюсь, вы сами прекрасно знаете почему, дон Хулио, и я не могу возиться с женщинами. Я хотел бы уехать сегодня же.

Но так дело не пойдет, ему не удастся вытянуть из него тысячу солей, хватит и того, что он его спрятал. И потом, Фусия сам видит, что дело с каучуком лопнуло, а из-за их паводка с лесоразработками в этом году уже ничего не выйдет, а Фусия – вы же знаете, дон Хулио, эти лоретанки не женщины, а огонь. Ему жаль расставаться с ней, потому что она не только хорошенькая, но и стряпать умеет, и сердце у нее доброе. Ну как, по рукам, дон Хулио?