Сказал, вроде жалея, а ранил старого охотника в самое нутро.

Охотоведу невдомек, что крепко обидел человека. Молодой, горячий. Ему план давай! А попробуй расстаться с тайгой, с чистыми родниками, с построенным еще дедом зимовьем, на котором больше половины жизни пролетело? «Изъездился конь и не нужен стал», — горько думает дядя Кеша.

Старуха Пелагея и та ополчилась.

— Докудава, старый туесок, будешь хорохориться? Что нам, пенсии не хватает, лезешь в тайгу-то, последнее здоровьишко гробишь?

Разве им понять душу промысловика? Эх, мать честная! Добыть бы соболишку-уголька, да чтобы с проседью. Утер бы кое-кому нос крапивным платочком. Рано списывают, едрена корень, рано…

Дядя Кеша молодо вскакивает с нар, наливает в кружку горячего чаю.

— Ух, зима морозная!

Но, вспомнив о плохой нынешней охоте, мрачнеет. Сидит, сидит на нарах, склонив на грудь седую голову, а чай остыл и за окошком стемнело. Ему не хочется выходить из тайги пустым и в тайге делать нечего. И ощущение у охотника такое, будто вот-вот придет кто-то в зимовье. «Кто может заявиться? — размышляет он вслух. — Сыновья? Далеко отсюда охотятся. Пелагея? Убродно, не дотащится. — И спорит сам с собой: — Вполне может придуть, свежего хлебца принести. В молодости-то она боевой бабенкой была…»

Над покатой крышей зимовья на разлапистой дремучей пихте ухнул филин. Дядя Кеша огорченно развел руками.

— Эвот, заявился гостюшко. Фарт ворожить! Поздно, ушастый, спохватился. Ворожи не ворожи, а котомку придется собирать. Как советуешь, Соболька?

Лежит Соболька под нарами, водит ухом, слушает сипловатый говор хозяина, постукивает легонько хвостом о холодный пол. Он себе цену знает. Не полезет лизаться с бухты-барахты к хозяину или пакостить по чашкам.

Охотился прошлой осенью с хозяином приезжий человек, была у приезжего лайка по кличке Дик — из питомника, с родословной. На вид красивый кобель, а вруша и пакость. Из кипящей на костре похлебки куски мяса выхватывал, по ловушкам шарился.

У Собольки нет родословной. Живет он без претензий на льготы. Что дали, то и съел. С голоду умрет, но пакостить и зорить наживу в ловушках себе не позволит.

Раз убил Соболькин хозяин соболя, Дик — добычу в зубы и деру. Соболька — страсть ловкий! — нагнал вора и давай крутить. Приезжий хотел пнуть Собольку, а Соболька — на дыбы.

— Молодец, доброта! — похвалил разъяренного Собольку дядя Кеша, погладил и дал кусок вяленой сохатины.

Поссорились тогда напарники. Серьезно поссорились, коли по отдельности столоваться стали.

Перед рекоставом приезжий охотник простудился и заболел. Дядя Кеша разделил добытую пушнину поровну и повез больного на лодке через шугу за реку.

Устраиваясь в лодке, больной говорил:

— Оставляю тебе, Иннокентий Васильевич, кобеля за твою честность и доброту. Будет из него толк — пользуйся, не будет — приговор.

Соболька знает сызмальства значение страшного слова — «приговор». Не раз был свидетелем кровавых трагедий у стоящего в распадке зимовья, где за лень и вороватые повадки собаки расплачивались жизнью. Он ощетинился и зарычал. Хозяин успокоил его:

— Ну, не сердись, не сердись. Не про тебя сказано. Стереги тут зимовье. Скоро вернусь…

И оттолкнул от берега лодку.

Славный у Собольки хозяин, заботливый. Повез больного в деревню, а ржаной муки не забыл, насыпал около зимовья на снег.

Дик сперва нос воротил, но, видя, как после каждого Соболькиного подхода тает горка муки, отбросил надменный вид и с жадностью накинулся на еду. Может из Дика и получился бы толк, будь он чуточку поотважнее.

В ту темную ночь на зимовье набрел раненый медведь. От страха Дик забился в сенцы. Там его и поймал зверь. Как ни старался Соболька спасти собрата, как ни хватал зверя за гачи, но ничего не смог поделать. Медведь с ревом развернулся в сенцах головой к выходу и съел истерзанную жертву на глазах у рассвирепевшей лайки. Съел и ушел.

Давно ли, кажется, это было? Год с небольшим назад. А морда у Собольки поседела еще пуще. Да и сам хозяин заметно сдал. Раньше валил на дрова сухостой — не обхватишь, теперь норовит — потоньше. И отдыхать чаще стал в тайге. Пройдет-пройдет — и садится на колодину перекурить.

Все видит Соболька, все понимает. Когда хозяин доволен — и Соболька доволен. Хозяину весело — и Собольке весело. Но тоскливо сегодня в зимовье.

Старый охотник занимался сборами. Соболька печально смотрел на пугливый огонек оплывшей свечи, вздыхая протяжно и шумно, перебирал в памяти минувшее.

Бросив поверх скудных монаток тощий пучок беличьих шкурок, дядя Кеша завязал котомку веревочкой и повесил в сенцах на костыль. Проверил юксы на лыжах, патронташ. Прибрался в зимовье.

— Ну, доброта, завтрева в путь-дорожку, — обратился он к лайке. — Двадцать верст буксовать по хиузу. — Налил из котелка в осиновое корытце наваристого супа. — Давай ешь досыта. На морозе, небось, подтянет брюхо…

Собрал на стол ужин. Постоял в нерешительности и вынул из фанерного ящика почти порожнюю поллитровку со спиртом.