Он такое сказал? Что единственное, что у них получится – это дитя-чудище с туловом змеи и собачьей головой? Одолен прикрыл глаза, скрипнув зубами. И впрямь скудоумец.

– Права ты во всем, – Одолен уронил голову, не пытаясь вырваться. Хватка Багулки была… приятна. – Я не имею права просить о таком. И не прошу. Напротив, предлагаю утвердиться в мысли, что не твой народ виноват в наших бедах. Ежели позволишь.

Багулка замерла. Втянула носом воздух, по-змеиному чуя им тепло Одолена. И обмякла. Вот только была тугой, что пружина, а теперь привалилась к груди волхва, мягкая и податливая. Сладостно сонная.

– А я гадала, как меня угораздило эдакой скотиной увлечься. Словоблудием дурманишь, хлеще ворожея. Коли и допрежь таким был, пустобрехством меня, дуру, и заморочил.

Одолен, глядя поверх ее головы, осторожно запустил руки в густую золотую гриву волос, привлекая Багулку к себе. Про себя думая, что истинный дурман тут только она, прозванная в честь ядовитого болотного багульника. От жилистого, прохладного тела в руках мутилось в уме. Или то от горячительного? Зря Одолен к нему пристрастился…

Ее душегрейка слетела на пол вслед за его кожухом. Сарафан – за рубахой.

Одолен глядел на нагое тело с брачным полозецким наузом от пупка до груди, и едва сдерживал ирбиса, рвущегося когтями содрать этот невыносимый золотой узор вместе со смуглой кожей.

– Дак ты замужняя, – зло улыбнулся он. Обиженный, что она не ждала его вечность.

– Просватанная, – с ядовитым торжеством прошипела она, обвивая его руками и ногами. Удушая, как змея кольцами.

– За кого? – рыкнул Одолен, не понимая, зачем ему это знать. Что он может сделать? Он волхв. Не положено ему ни семьи, ни жены, ни детей.

– За величайшего в мире мужа, – оскалилась она, с жадным злорадством наблюдая ненависть на его лице. – Да за того, кто не мешает мне блудить, в отличие от твоей «бледноликой».

И она повалила его в гнездо покрывал на лавке.

А утром отправилась с ним. Натянула под сарафан и рубаху порты, собрала нехитрый скарб, прихватила шапку-невидимку, шест на аршин ее длинней и суму наузов на все случаи жизни. Снаружи обнаружила Пеплицу, бессовестно заглянула ей под брюхо и ревниво зашипела.

– Извечно окрест тебя одни бабы!

Накинула на кобылу хомутом науз супротив ворья и подвела ее к кормушке.

– Воротишься и заберешь! – зашипела она на возмутившегося было Одолена. – Ежели эдакая туша в топь оступится, поминай, как звали!

Пеплица протестующе заржала, но Одолен успокаивающе похлопал ее по шее. Багулка права, негоже доброй кобылой так рисковать. Хоть пешком путь до курганов и растянется на несколько дней. На несколько дней с Багулкой.

В путь они отправились в молчании. Одолен полагал, что не вправе выспрашивать о ее жизни, коей не поинтересовался на разу за полтора десятка лет. Багулка любопытства тоже не проявляла. Может, из мести. А, может, и без того все о нем знала. Брусничная настойка, к коей он лишь пару лет назад пристрастился, поди, тоже неспроста на столе вчера появилась. Сороки на хвостах все о нем донесли?

Что-то в Багулке изменилось. Одолен шел вслед за ней, пробующей дорогу впереди шестом. Глядел на перья и черепа в русых волосах, вспоминал ночь и невольно сравнивал ее с давнишними, проведенными в городе-на-костях и Жальниках.

Багулка и тогда не была кроткой и смиренной. У ужалок иные понятия о добродетелях. Но отныне в ней чуялась такая духовная сила, что ирбис Одолена поневоле ластился к ней, пьянея, как кот от валерьяны.

Для волхва, доселе благоговеющего единственно перед Луноликой, это было чудно. И наводило на мысли о силах, с какими могла якшаться старая знакомка. Ведь она в курганах ворожеев нередко копается. Одолен прищурился.

Под ногами пружинило и хлюпало. С ясного неба пекло солнце, пробиваясь сквозь туман испарений косыми лучами. Где-то булькало, шлепало и квакало что-то размером с собаку. Небось, жаба-чмух гадит, воду отравляя.

Полдня спустя, когда солнце начало клониться к закату, а вокруг все чаще стали попадаться растущие из воды стволы черной ольхи, грозящие перерасти в чащу, Одолен затребовал привал. Он уже не юнец, чтоб две дюжины верст без передышки покрывать.

Багулка кивнула, но шага не сбавила. Одолену подумалось, что, может, и зря он столь опрометчиво попросил помощи у брошенной женщины. Не станется ли с этой гюрзы завести его в трясину, да так и бросить?

Дорога кончилась. Впереди серела пристань с парой проломленных досок и привязанной к свае веревкой, утопающей в мутной, вязкой жиже. По неподвижной глади бегали солнечные зайчики. На противоположном берегу у такой же пристани качалась утлая лодочка, едва различимая за уплотнившимся туманом.

Багулка стрельнула раздвоенным языком, прощупывая им воздух, как змея. И напружинилась, отведя шест за спину, как копье.

– Там кто-то есть, – прошипела она, буравя немигающим взглядом другой берег.