Барнсу вдруг стало страшно. От размаха собственной силы, от разрушительной мощи ненавистной железной руки, которая легко могла бы выдрать трахею, стоило только ему захотеть. Ему стало страшно за свои действия, потому что… потому что, кто бы она ни оказалась на самом деле, она была к нему добра, добрее большинства, кого он помнил. Его окатило волной леденящего ужаса от мысли, насколько же он сломлен, насколько позволил этим сукиным извергам сломать себя; от мимолетного представления, что бы сказал… как бы посмотрел (если бы вообще посмотрел) на него Стив, который никогда, ни за что не поднял бы руку на женщину и не позволил бы это сделать никому другому.

Коробя покалеченную душу, зашелестели металлические пластины, ослабляя давление, вынуждая металлические пальцы, в конце концов, медленно разжаться.

— Прости, — с силой выдавил он из спазмически сжавшегося горла, но собственного голоса не расслышал за грохотом адреналина в ушах.

«Прости-прости-прости-прости», — он был готов умолять бесконечно, бормотать также, как очень часто, почти всегда бормотал собственное имя, но этого не было достаточно, чтобы загладить вину, этого было очень-очень мало, поэтому он оставил попытки и просто стал ждать, когда она придет в себя достаточно, чтобы позвать на помощь. И тогда дверь сломает команда Смирнова, взяв его, голого с руками у затылка, в прицел десятка автоматов.

Минуты шли, Барнс, застыв неподвижно, напряженно ловил чутким слухом каждый рваный вдох. Минуты шли, дыхание постепенно выравнивалось, к ней медленно возвращался здоровый цвет лица. Ни слова не говоря, она выбралась из-под него, подтянув ноги к груди и обернув вокруг себя простынь.

Она не кричала, не убегала, просто смотрела ему прямо в глаза, и это было невыносимо.

— Ты жив, — наконец, прохрипела она не до конца восстановленным голосом. — Потому что не захотел умереть. Потому что сильный! — она отвернула лицо в сторону и закашлялась сухим кашлем, а затем вдруг продолжила на совершенном немецком. — Потому что мой отец умер за веру в таких, как ты!

Стянув за собой давно скомканную простынь, она молча направилась к двери и лишь открыв ее, не оборачиваясь, хрипло обронила все на том же, родном для нее немецком:

— Я такая же Диана, как ты — Солдат.

========== Часть 5 ==========

15 — 27 октября 1945 год

«Я такая же Диана, как ты — Солдат».

Этими словами он промучился остаток ночи и все время до десяти утра, пока в дверь не постучали.

Солдат вздрогнул и подобрался, зачем-то поправив и без того идеально лежащее на засланной койке покрывало. Он с волнительным нетерпением ждал этого стука и в это утро боялся, что тот не прозвучит. Не один десяток раз он репетировал в голове все то, что готовился сказать, все то, что сказать его обязывала честь и не полностью вытравленное чувство самоуважения.

Дверь открылась, и буквально в тот же миг его словно швырнули с неба на землю. В буквальном смысле, потому что он отлично знал, как на самом деле это происходит, знал, каково падать, разбиваясь об землю.

— Вижу, ты выспался, да? — Смирнов оскалился ему недоброй ухмылкой, не дожидаясь ответа, прошел глубже в комнату и громко поставил-швырнул на письменный стол железную миску. — Как говорится, завтрак подан, садитесь жрите.

У Барнса был хороший словарный запас русского, как литературного, так и разговорного. Тон охранника и вовсе сомнений не вызывал, поэтому Баки, изо всех сил стараясь держать лицо, лишь напряженно сглотнул, смиряясь с участью.

До сих пор первым, кто навещал его с утра, неизменно была она. Всегда только она приносила ему завтрак, и еще ни разу он не был наложен в миску.

— И да, — громко напомнил о себе охранник, а когда солдат заставил себя прервать неутешительные размышления и сосредоточиться, неожиданно понял, что тот уже уходит: почти вышел и почти закрыл за собой дверь. — Чуть не забыл поделиться всеобщей радостью: твою мамочку срочно затребовало на ковер начальство, а на время ее отсутствия меня уполномочили… быть папочкой, — лицо охранника перекосило гримасой крайнего раздражения. — Правила просты и тебе знакомы: жратва строго по расписанию, душ с шести до шести десяти под конвоем, туалет под конвоем. Кивни, если понял.

Не имея вариантов, по чисто армейской выучке Барнс кивнул. Удовлетворенный охранник тут же скрылся за дверью, повернув тяжелый замок.

В этот раз сержант оказался сам виноват в своем положении. Хотя такое наказание (если вообще это можно было считать наказанием, а не привычным положением вещей) оказалось на удивление намного менее жестким, чем он рассчитывал. А в своих расчетах он исходил, прежде всего, из факта, что охрана знала о ночном происшествии. Не могла не узнать, потому что он точно был убежден, что оставил следы. У нее на шее, на лице… Военных обучают наблюдать гораздо менее очевидные вещи, чем следы побоев. Это если он не навредил ей сильнее, чем ему тогда показалось, что вполне могло бы послужить истинной причиной ее отсутствия. Каковы шансы, что именно сегодня, именно сейчас, после того, после всего… ее вдруг вызвало начальство?

Впрочем, весьма высокие, потому что она в любом случае на кого-то работала — это Барнс понял давно, с этим он смирился, ровно как и с тем, что он все еще кому-то принадлежал. У новых хозяев просто были… другие методы добиться его преданности.

В помятой, на вид будто взаправду собачьей миске оказалась на удивление самая обычная, еще даже не остывшая и по-армейски вкусная перловка с тушенкой.

Строго по часам ему принесли обед, ужин (солдат мог поклясться, что порции не то, что не стали меньше, они стали больше стандартных). В течение дня без какой-либо привязки ко времени принесли графин свежей воды, ближе к вечеру — стакан сладкого чая.