Я застал Блошиху в той же позе. К еде она так и не притронулась.

– Бабушка, – слова давались с трудом, гортань стянуло сухостью, – почему вы не поели?

Она едва заметно дернула плечами.

– Отвыкла.

Я протянул руку и разжал кулак. Она посмотрела на смятые купюры.

– Вот, – я шагнул ближе, – ваши деньги. Они все вернули. Берите.

Слегка покачиваясь взад-вперед, Блошиха зашевелила бледными губами.

– Я как все уже не могу, развалина-развалиной. Только на могилках прибраться, пыль, песок смахнуть. Многие в город уехали, так некому присмотреть, а я близко. Какую-никакую копеечку, а подзаработаю. Хотела к сыну съездить, в тюрьму, навестить. Если б не сел, может и не разыскала вовсе. Он после смерти отца перестал писать мне, переехал.

– Неужели, Витька Крыпов?

Она кивнула.

– Я, правда, хотела забрать его с собой в Казахстан, но второй муж был против. А я все надеялась, думала, год-два, рожу еще одного сыночка, и муж смягчится.

Она просунула руку под подушку и достала кошелек. Маленький из черной потертой кожи. Открыла и достала черно белую фотографию, три на четыре с истрепанными уголками.

– Хорошо, хоть ее не тронули.

Она поднесла маленький клочок плотной бумаги к губам и поцеловала.

– Боюсь даже спрашивать. Разве можно простить мать, что дитя свое бросила?

– Простит! Конечно, простит. А хотите, я вам кашу сварю? Я умею, честно, – вскочил, оглядываясь в поисках кастрюли.

Она убрала в кошелек фотографию и деньги, что я принес, и сунула под подушку.

– Ты мне хлебушек маслицем намажь, а то сил нет даже чайник поставить. А я прилягу.

На веранде стояла электрическая плитка. Вскипятил воду в кастрюле, чайника не нашлось. Нарезал хлеб, намазал маслом, как просила, отнес в комнату. Но Блошиха не дождалась, уснула. Поставил чай с бутербродами на стол и тихо вышел. Жалко, что чай остынет и масло растает, но будить не хотелось. Кто знает, сколько она так просидела? День, два, неделю? Ничего, до сентября полно времени, матери верну долг и бабке Блошихе помогу. Навестит она своего Витьку. А еще, надо узнать, как ее зовут, а то неудобно, все-таки односельчане, как-никак.

Крейсер цеуссов был огромен. Черный, с просинью и зелеными вспышками молний на корпусе, угрюмый и неотвратимый, как смерть. Он надвигался, и его острый граненый нос раскалывал звезду за звездой; сверкающие осколки рассыпались мелкими искрами и беспомощно угасали. Каждая грань смертоносного корабля означала одну из доблестей, особо почитаемых на Цеуссе: безжалостность к врагам, стойкость в бою, готовность умереть за родную планету, верность слову… Зеленые молнии носились по граням, свет их дробился на рифленых поверхностях, и корабль выдвигался из тьмы, убивая звезду за звездой.

Неуловимо явились откуда-то пять цеуссов, стали в ряд – черные, как их корабль, тоже как будто граненые. Высокие, узкие, с переливами зеленого на гранях. Загремели гулкие голоса, отдаваясь от сводов:

– Цеусса была великой планетой. Ее неустрашимые флоты достигли дальних окраин галактики, не ведая поражений. Волею случая тебе удалось ее уничтожить, безумный, но ты о том пожалеешь. Цеусса бессмертна, ибо бессмертны ее флотоводцы и воины. Наши флоты соберутся в кулак и ударят, и поразят Лерра-Лер-Лию – колыбель галактического зла. Поправ ее горелые обломки, возродится наша великая родина!

Что-то произошло. Граненые столбы-цеуссы вздрогнули, накренились, задергались, пытаясь сохранить равновесие. Гром голосов оборвался. Звезды потухли, зеленые молнии прозмеились в последний раз и погасли, крейсер утратил величие и сделался неприглядным. Стало заметно, что его корпус сработан грубо и впопыхах. Корабль неловко завалился на бок и пропал из виду. Цеуссы опрокинулись и со стуком покатились в темноту, с глаз долой.

Маски озадаченно повел мордой, отчего колыхнулось все его могучее тело, а задние лапы скребнули когтями пол. Когти были одеты в защитные капсулы и украшены гравировкой в виде боевых кораблей. Двенадцать когтей – двенадцать рисунков.

Главнокомандующий Лерра-Лер-Лии сидел, опираясь на изогнутый длинный хвост, выпятив желто-зеленое, в узорах высоких наград, чешуйчатое брюхо. Каждый корабль, изображенный на защитном колпачке его когтя, по огневой мощи едва ли не превосходил любой из хваленых флотов Цеуссы. Однако главкома смутили слова о бессмертии цеусских флотоводцев и воинов. Что это – фигура речи? Или отчаявшиеся пленники ненароком выболтали бесценную информацию, которую проморгала разведка? Маски доверял разведчикам, но и услышанное от цеуссов взял на заметку.

В черноте, где недавно сверкал зелеными сполохами цеусский крейсер, зародилась полоска розоватого света. Стремительно набрав яркость, она разрослась в восход солнца на Шшиханнушше. Над горизонтом взметнулись красно-желтые облака, похожие на дымные султаны от далеких пожаров. Облака распушились, побежали по небу легкими перьями, прикрывая всплывающее солнце, умеряя его сияние. Потоки жемчужного, розового и золотистого света пролились на каменистую пустыню, и она засверкала сростками разноцветных кристаллов. Коричневые завитки скудных трав отбросили изысканные тени. Над пустыней появился мираж: иссиня-зеленое озеро с чистыми песками по берегам – редкая драгоценность шшиханнушшской пустыни.