Что это? Отцовская ревность подоспела?

Притворяюсь глухой, потому что эти переглядки меня жутко смущают. Если бы кто-нибудь неделю назад сказал, что мне будет неловко от таких усмешек, я бы расхохоталась ему в лицо.

Беру со стола контейнер и, чмокнув Лильку в щеку ретируюсь в сторону выхода.

Только бы Ник не затягивал с отъездом, и Тим не заявился раньше.

Не хочу с ним сталкиваться.

Не сейчас.

Не при Никите.

Блин!

В моей грудной клетке творится что-то безумное.

Сажусь на скамейку возле дома и закрыв лицо руками считаю до десяти в надежде выровнять дыхание. Но ни оно, ни сердце, что прыгает словно заведенное, мне сейчас не подвластны.

– Поехали? – пиликает сигналка, а затем щелкает дверь отцовского внедорожника.

Натянув черные очки, как бронежилет забираюсь на пассажирское.

«Прошу тебя, поменьше расспросов о нем» - мысленно посылаю сигналы Никите. Надеюсь, что между нами есть хоть какая-то связь и он ее сейчас уловит.

Мы молча трогаемся с места.

Через пару метров нам летит сигнал-приветствие.

За рулем своей развалюхи сидит Агачев.

Его транспорт у таких как я вызывает истирический смех, но сейчас мое сердце сладко сводит, потому что он улыбается и поднимает ладонь в приветствии.

Мне хочется делать вид, что я его не заметила, но против своей воли я улыбаюсь этому парню.

Смогла ли я выкинуть его из головы за эту неделю?

Нет!

Соскучилась ли я по этому парню?

Похоже, что…очень.

Никита снисходительно молчит, хотя я почти уверенна, что он заметил, как вибрирует моя грудная клетка и какого цвета стали мои щеки.

Смущение, мать его!

С пятого класса такой фигней не страдаю.

Доехав до больницы, Ник освобождает меня от своей компании, уединяясь на телефонный разговор.

Воспринимаю эту возможность, как временную передышку. Я почти уверенна, что очень скоро мой экс-папаша заведет со мной беседу об Агачеве.

Обследование занимает почти двадцать минут. Десять из которых приходятся на ожидание.

– Все у Вас в порядке- заключает врач гастроэнтеролог.

Ник меня заверил, что эта тетя – одна из лучших в своем деле. Надеюсь, что это действительно так, потому что нормальной еды хочется до безумия.

– Желудок у Вас в норме, без раздражения и эрозий. Никаких патологических изменений не выявлено– чиркнув что-то в моей карте поднимает взгляд на меня, протягивая заключение. – обычное отравление.

С души моей скатывается огромный камень.

Я уже три дня мечтаю о вине и шашлыке. Надеюсь, что к выходным я окончательно приду в норму и смогу себе это позволить.

Сложив документы в файл и коротко поблагодарив чудо-женщину сбегаю по ступенькам.

Ник стоит у окна и с кем-то разговаривает по телефону.

Уверенна, что ему уже давно пора на работу, но он все еще здесь.

Со мной!

Потому что за меня переживает. Это сейчас очень ценно, потому что переживать обо мне почти не кому.

Быстрым шагом приближаюсь к отцу и, поддавшись порыву, встаю на цыпочки и кладу подбородок на его плечо.

От него веет спокойствием и уверенностью. То, что мне сейчас надо.

Ник от неожиданности вздрагивает.

– Жить буду – убирая подбородок, делаю шаг назад.

От его неловкой улыбки становится как-то слишком уютно. Он...Смущается? Это мило.

– Значит можно тебе купить огромный киндер? – убирает телефон в брюки, улыбаясь.

Я громко смеюсь.

Я о вине мечтаю, а мне соску в рот пытаются затолкать.

– Можно. Даже два.

Обратную дорогу мы разговариваем.

Много.

Я жую свой завтрак, распрашивая у Никиты, как он познакомился с Лилей, почему рос в детдоме и как так получилось, что меня до трех лет воспитывала только мама.

– Я не знал своих родителей. От меня отказались при рождении. Рос в двух семьях. Первая от меня отказалась спустя два года- сложным ребенком был. Очень сложным.

Взгляд папы становится влажным, а у меня в этот момент язык не поворачивается назвать его Ником даже в своих мыслях.

Эмоции, игнорируя здравый смысл копятся в груди, зарождая неприятную тяжесть. Мне горько слышать такое. Неужели ребенка можно вернуть, как надоевшего зверька?

– А вторая – гостевая семья – продолжает выворачивая руль направо и, следуя указателю движется в сторону нашего поселка.
– Иногда забирали. С ними долго поддерживал связь, но потом как-то перестали общаться. Когда мне исполнилось пятнадцать они меня перестали забирать.