Браслет действовал тонко. Возможно, несколько месяцев назад Джеймс удивлялся тому, что интересуется не Грейс, а другой женщиной и ее мнением. Но браслет мешал ему размышлять о подобных вопросах. Сейчас Джеймс не мог восстановить ход своих мыслей. Это было так странно, осознавать, что он ничего не помнит, столько времени провел как в тумане; он пришел в себя слишком поздно, и это приводило Джеймса в ярость.

Задумавшись, он не сразу сообразил, где находится. Оказалось, он забрел в гостиную и остановился перед камином. На каминной полке лежали обломки серебряного браслета. Должно быть, Эффи подняла браслет с пола, куда Джеймс его швырнул.

Он не смог прикоснуться к украшению. Два полукружия лежали на полке, в тусклом свете свечей металл казался старым, потемневшим от времени. Надпись, выгравированная на внутренней стороне – LOYAULTE ME LIE, – была разрезана пополам. Два куска серебра теперь казались безобидной сломанной побрякушкой, неспособной разбить человеку жизнь.

И все же эта вещь разбила ему жизнь. Ему было тошно, когда он вспоминал, что чувствовал к Грейс, – а чувства были, он помнил это, – но еще хуже было осознавать, что он считал это любовью. Это было самое настоящее насилие. Его чувства извратили, его любовь растоптали, его невинность и неведение обратили против него, как оружие.

Он подумал о Грейс, которая сидела в Безмолвном городе, одна в каменной темнице, куда не проникает дневной свет. «Очень хорошо. Надеюсь, она там и сдохнет», – подумал он со злобой, абсолютно не свойственной ему. Со злобой и ненавистью, которых он тотчас же устыдился бы при других обстоятельствах.

Внезапно снаружи, в темноте, возник какой-то оранжевый огонек, похожий на пламя свечи. Огонек на мгновение завис за стеклом и вплыл в открытое окно. Джеймс увидел сложенный лист бумаги, охваченный пламенем. Пылающая бумажка упала на пианино, и кружевная салфетка немедленно загорелась.

«Кристофер», – догадался Джеймс.

Он погасил огонь и стряхнул пепел с бумажки. Можно было прочесть всего два слова. Джеймс разобрал нечто вроде «парадного входа».

Охваченный любопытством, он спустился в холл и открыл дверь. Там, переминаясь с ноги на ногу, стоял Кристофер. Вид у него был виноватый, как у нашкодившей собаки.

– Насколько я понимаю, это твое? – спросил Джеймс, показывая обгоревшую записку. – И что ты имеешь против дверных звонков?

– Все, что я делаю, – парировал Кристофер, – я делаю во имя научно-технического прогресса. Кстати, послание доставлено успешно?

– Как тебе сказать… письмо почти целиком сгорело, и ты должен мне одну кружевную салфетку, – хмыкнул Джеймс.

Кристофер с мрачным видом кивнул, вытащил из кармана пиджака небольшую записную книжку и карандаш и начал что-то писать.

– Салфетка будет добавлена к списку предметов, принадлежавших моим друзьям, стоимость которых я должен возместить и которые погибли ради…

– Торжества научно-технического прогресса. Я все понял, – перебил его Джеймс. – Ну что ж, заходи.

Он невольно улыбнулся, глядя на Кристофера, который снимал и вешал на крючок пальто. Рукава пиджака были обтрепаны, обожжены кислотами и покрыты пятнами от реактивов. Каштановые волосы, давно не видевшие расчески, напоминали пух утенка. Он был таким, как всегда, ничуть не изменился, и для Джеймса вид старого друга был подобен лучу света в кромешной тьме.

– А Корделия здесь? – спросил Кристофер, когда они с Джеймсом вошли в гостиную. Друзья растянулись в креслах, и Кристофер спрятал записную книжку в карман.

– Нет, – ответил Джеймс. – Она решила некоторое время провести с матерью. Она останется там до рождения ребенка.

Он подумал: сколько же еще раз ему придется повторять эти два предложения разным людям? Они уже начинали сводить его с ума.

– Разумеется, – твердо произнес Кристофер. – Вполне естественно. Было бы странно, если бы она не переехала к матери накануне рождения брата или сестры. По моему мнению, перед появлением на свет ребенка, вокруг должно собраться как можно больше людей, чтобы… э… ну… В общем, ты меня понимаешь.

Джеймс вопросительно смотрел на друга.

– Но я пришел к тебе вот с какой целью, – продолжал Кристофер, прежде чем Джеймс успел признаться в своем неведении. – Я говорил с Томасом, и мы подумали… То есть, я хотел сказать, он подумал, а я согласился… В общем, ну, Мэтью прислал записку, в которой сообщал, что он в Париже, замечательно проводит время в обществе Корделии, и что все объяснит, когда вернется. А теперь ты, и Мэтью, и Корделия – вы все вернулись из Парижа, но Корделии здесь нет, и…

– Кристофер, – спокойно спросил Джеймс. – Где сейчас Томас?

У Кристофера порозовели уши.

– Он пошел поговорить с Мэтью.

– Ясно, – сказал Джеймс. – Ты пришел ко мне, а Томас отправился к Мэту. Таким образом вы надеялись выудить нужные вам сведения хотя бы у одного из нас.

– Все не так, как ты подумал, – с несчастным видом пробормотал Кристофер. И Джеймс почувствовал себя негодяем. – Мы же «Веселые Разбойники»… Один за всех, и все за одного…

– По-моему, это из «Трех мушкетеров», – заметил Джеймс.