Шрифт:
— Это моя башня, — сказал Циклоп женским голосом.
И заорал, как сумасшедший:
— Это моя башня! Вон отсюда!
Эхо крика заметалось от стены к стене. Взлетело под своды, стаей летучих мышей кинулось врассыпную; снежной лавиной пало на каменного дракона:
— Моя! Моя башня!
Циклоп менялся. Запястья истончились, талия стала уже, бедра — шире. По плечам рассыпались густые рыжие кудри. Волна волос упала на лоб, скрыв «третий глаз». Верхняя часть головы распухала, делалась внешним мозгом; локоны шевелились кублом гадюк. И надрывался женский, изящно очерченный рот на грубом мужском лице:
— Убирайтесь! Это моя башня!
Как ни странно, первым успел Натан. Пока все, включая Симона, пятились от буйствующего сына Черной Вдовы, не зная, что делать, изменник бросился к Циклопу:
— Вам плохо? Душно? Я вас вынесу наружу…
— Моя башня! — рявкнул на него Циклоп.
— Ваша, ваша… Вы только не помирайте, ладно?
— Моя!
— Может, водички?
Размахнувшись, Циклоп ударил себя кулаком по голове. Рот его задрожал, делаясь ртом мужчины. Торопясь, брызжа слюной, похож на тонущего, который умоляет бросить ему канат, Циклоп вцепился в Натанов кожух:
— Ты! Ударь меня!
— Вы чего…
— Бей! Ну же!
Должно быть, великий Митра оглянулся на изменника. Раздумав спорить, без возражений повинуясь безумному приказу, парень ахнул сына Черной Вдовы кулачищем в ухо. Бить по шевелящемуся мозгу, захватившему всю верхнюю часть головы, он побоялся. Циклоп упал, как бык под ударом молота. Заботливей няньки, Натан снял кожух, укрыл им Циклопа — и, сопя, указал спутникам на лежащего: вот, мол! Метаморфозы прекратились, лисья масть кудрей почернела, во многих местах битая сединой. Привычный облик возвращался к Циклопу, валяющемуся без сознания. Око Митры утратило желтизну, вновь становясь рубином. Темные отблески в камне наводили на мысли о существе, что глядит из граней на окружающий мир; Эльза одна знала, кто это, и не удивилась, услышав голос Инес:
— Я не виновата.
4.
— Я не виновата. Когда он бодрствует, мой рассудок помрачен. Два разума не уживаются в одном теле. Я плохо понимаю, где я и что со мной. Меня преследуют видения. Схватка у башни, мой погребальный костер; страдания плоти… Все сливается, я дерусь за башню, а кажется, что за собственное тело. Я переделывала его, да?
— Да, — прохрипел Симон.
Белый, как мел, старец дрожал всем телом. Казалось, Симону невыносимо слышать голос Красотки, льющийся из уст сына Черной Вдовы. Повидавший такое, от чего любого бы вывернуло наизнанку, древний маг сейчас напоминал священника, наблюдающего за отвратительным кощунством.
— Это ты? — спросила Инес. — Симон, это правда ты?
— Правда…
— Я скверно вижу. Подойди…
Шаг, другой; маг словно тащил себя на веревке.
— Хорошо, — с удовлетворением сказала Инес, когда Симон склонился над Циклопом. — Ты здесь… Я тоже здесь. Если мы бодрствуем оба, я убиваю его. Понимаешь? Если я бодрствую, а он спит — я еле сдерживаюсь чтобы не убить его. Если я вернусь, его не станет. Ты сам видел, что я творю с его телом… Ты ведь спасешь нас?
— Как? — прохрипел старец.
— Ты — великий маг. Я всегда знала, что ты из великих. Маленькая, я гордилась тобой. Ученица Симона Пламенного… Это возвышало мою слабость, делало ее приемлемой. Ты плачешь? Не надо, я жива. Ты — моя надежда. Ты ведь вызволишь меня из камня?
Гордыня, читалось в глазах Симона. Я, великий. Я, могучий. Я спасу и вызволю. Что это, если не голос гордыни — обманщицы, погубившей Амброза Держидерево? Подбородок старца жалко трясся, словно Симон сдерживал рыдания.
— Как? — повторил он.
— Великие умеют заточать души в нефритовые зеркала. Краш рассказывал мне, — Инес назвала Циклопа подлинным, детским именем, и тихонько рассмеялась, — что он хотел пойти в ученики к такому, как ты. К великому. Даже если его душу заключат в нефрит… Смешно! — Краш хотел, и он на свободе, я не хотела, и я в камне… Ты умеешь помещать души в нефритовые зеркала? Скажи, что умеешь!
— Да, — кивнул Симон. — Умею.
— Значит, ты умеешь и освобождать их оттуда?
— Да.
— Ты освободишь меня?
— Нет.
Тучи пожрали лунный серп. Тьма сошла в пещеру на бархатных лапах. Ловя последние капли света, блеснули клыки-аметисты в пасти молчаливого стража. Впору было поверить, что дракон смеется, эхом вторя недавнему смеху Красотки — или хохоту своего далекого брата-дракона, облюбовавшего пещеру близ нагорья Су-Хейль. Бледней полотна, Симон чувствовал, что тоже вот-вот зайдется смехом безумца — стоя между двумя телами мужчин, мертвым и бесчувственным, и разговаривая с душой женщины, мертвой, но живой.