Шрифт:
Останься, просил янтарь.
Нет, возражали пес и крыса. Замерзнем.
Собаки куда-то делись. А другие собаки греть Эльзу не хотели. Она нашла приют у костра, возле которого играл слепой музыкант. По одежде — здешний, по облику — чужак, слепец извлекал из виолы тягучие, гнусавые звуки. От них хотелось плакать. Мелодия вилась под смычком — рабыня под бичом, змея под лучами солнца. Вторая и третья Эльзы, отпущенные на свободу, вернулись довольными. И оказались правы. Слушатели отнеслись к безумной побирушке с равнодушием. Пустили к костру, позволили сесть у ног музыканта. За полночь люди разбрелись, кто куда. Завернув виолу в рванину, слепец спрятал гроши, сунутые ему в сброшенную рукавицу. Хлеб, сыр и баклагу кислого молока он разделил с Эльзой. Костер ближе к утру погас. Музыканта терзал сухой, трескучий кашель. Сивилла жалась к нему, но он все равно кашлял. С рассветом поднялся, вздыхая; на ощупь разжег костер заново. Рукой нашарил плечо спящей Эльзы, другой — виолу.
Так и сидел, пока женщина не проснулась.
6.
— Прихвати цепи. Они нам понадобятся.
— Пусть Натан тащит. Я спину в гроте сорвал.
«Раскомандовался, — ворчал про себя Вульм, спускаясь по лестнице вслед за Циклопом и юным изменником, увешанным гремучими цепями. — Ишь, Вдовий выкормыш…»
Он едва держался на ногах. Словно и не отдыхал. Ныли спина и плечо, саднил бок, разодранный жабьими когтями. Пострадавшее колено взывало о пощаде. Потом, возразил Вульм. Все — потом. Теплый угол, овсяная каша. Горькие слезы об утраченной молодости. Ты дожил до своих лет, потому что не жалел никого, и в первую очередь — себя.
Иначе давно бы червей кормил.
Ранами он занялся сразу, едва ввалился в башню. Царапины на боку оказались не глубокими, но болезненными. Вульм развел огонь в печи, вскипятил воды и тщательно промыл следы от когтей. Флакон с целебной мазью у него был с собой. Наверное, в башне нашлись бы снадобья и получше, но он не хотел тревожить Циклопа. Смазал бок остро пахнущей кашицей, прикрыл чистой тряпицей и наложил повязку. При вольном образе жизни быстро учатся лекарскому ремеслу — или откидывают копыта. Вульм разумно предпочел первое, и вполне преуспел.
Затем он обследовал два первых этажа башни. Надо знать, где ты ночуешь. Как, в случае чего, уйти, где спрятаться, откуда ждать нападения… В запертые комнаты соваться раздумал, хотя замки были дешевые. Слезы, не замки. Выше второго этажа лестницу облепили армады светляков. С жадным скрежетом они пожирали любую тень. Вульм помахал ладонью над свечой, порадовался аппетиту светляков, и спустился вниз. Тенеедов он не боялся; просто колено напомнило о себе. Да и удирать наверх, чтобы прыгать с третьего-четвертого этажа, Вульм не собирался. Выбрав подходящую комнату, он устроился на узком диване. Укрылся шерстяным пледом, найденным тут же, сунул кинжал под подушку и задул свечу.
Снилось ему, что он — старый дурак. Старый умница следил бы за магами издалека, со спокойной душой, и не совался бы, куда не просят…
— А? Что?!
— Это я…
— Натан? — кинжал вернулся в ножны. — Какого беса…
— Я есть хочу… А господин Циклоп спит. И господин Симон спит…
— Я тоже сплю!
Гаденыш виновато сопел. Рубаха на нем лопнула, сквозь прорехи виднелись мышцы, каким позавидовал бы и ярмарочный силач. Не отвяжется, понял Вульм.
— Идем, сволочь…
На кухне сыскался початый мешок чечевицы. Лук, морковь, масло. Нашелся и кусок тощенького сала. Полагая, что господа маги встанут голодными, как собаки, Вульм сварил каши с запасом, на четверых. И кстати, потому что Натан умял все подчистую.
— Убью, — пообещал Вульм. — Отосплюсь, и убью.
Мальчишка виновато рыгнул.
— Вот брюква, жри. Да куда ты сырую! Свари, что ли…
Встав к полудню, Вульм обнаружил, что брюква закончилась. И чечевица. А котел пуст, и даже выскоблен до блеска.
«…топает, проглот. Цепями гремит. Ужас волшебной башни… Прикажи ему эти цепи порвать — порвет, глазом не моргнет. В город можно выводить без страха. Кто опознает сопляка-недоросля в матером бугае? И морда, как у быка…»
В двери Натан едва протиснулся. Чуть косяк цепями не снес. Симон Остихарос, больше похожий на труп, чем на живого человека, от грохота очнулся. Сдавленно просипел:
— Наконец-то! Сажай на цепь, мучитель…
Только сейчас Вульм обратил внимание на четыре железных кольца, вмурованных в стены на локоть выше пола. Прикинул расстояние от колец до Симона, длину цепей… Если внатяг — хватит. Циклоп же без церемоний принялся за дело. Парня он использовал, как немой инструмент. Если Натан ошибался — повторял указания спокойным, ровным тоном. Показывал, как надо. Разве злятся на рычаг или молоток? Я бы так не смог, подумал Вульм. Да, я убивал. Жертвовал спутниками, чтобы спастись самому. Понимал: рядом идет не человек — отмычка. Временами я бывал последней сволочью, но сволочью бесстрастной — никогда…
«Ты и сейчас сволочь», — напомнил хозяин «Лысого осла».
Крюки на концах цепей плотно вошли в стенные кольца. Обручи, закрепленные мощными штырями, сомкнулись на запястьях и лодыжках Симона. Цепи натянулись, по ним прошла заметная дрожь. Раздался звон металла, следом — дребезжание барахла, принесенного в кабинет Циклопом.
— Выдержат? — усомнился Вульм.
Он не знал, что сейчас начнется. Но заранее не ждал ничего хорошего.
— Раньше выдерживали, — пожал плечами Циклоп.