В конце концов Ярцев не выдержал и пришел ко мне. Щелкнул каблуками и взметнул руку к виску:

— Гвардии старший лейтенант, разрешите обратиться?

— Слушаю вас, Ярцев.

— Гвардии старший лейтенант, я ведь разведчик, и потому к вам попросился, а меня в задачу не пускаете, все держите в роте… Младший лейтенант Руссаков меня возьмет, да и другие старшие групп тоже. Слово за вами, Очень прошу вас разрешить мне идти в поиск. Не держите меня тут. Истосковался я по делу. Больше года как не воюю!

Я задумался. У нас было заведено в роте новичков «обкатывать», то есть держать до тех пор, пока не узнаем, что из себя человек представляет. Обычно никто из них не возражал, они нас постепенно узнавали, мы знакомили их с традициями, порядками. А тут что-то уж очень быстро Ярцеву захотелось в дело.

Во время нашего разговора к нам подошел Николай Иванович Пятницкий, парторг нашей роты. Ему разведчики уже рассказали о Ярцеве.

— Вот, Николай Иванович, — сказал я. — На днях поступивший к нам старший сержант Ярцев просит не держать его больше в роте, хочет в поиск.

— Он у меня на учет не встал, — ответил Николай Иванович и жестом пригласил его поближе к своему несгораемому ящику.

Надо сказать, что Пятницкий с неделю не был в роте. Он отлучался на какой-то семинар, проводимый политуправлением армии, и я еще не успел потолковать с ним о наших делах.

— Ты член партии? — продолжал Николай Иванович, обращаясь к Ярцеву.

— Да.

— Поставим на учет, а потом обсудим твою просьбу. — Николай Иванович взял у Ярцева билет, учетную карточку и начал делать записи в своей книге.

Дойдя до графы «домашний адрес семьи», он спросил:

— Какой адрес родителей?

— Не знаю…

— У тебя родителей нет?

— Есть, но где они, неизвестно. Родился и вырос я в Иркутске. Отец и мать работали в местном управлении Гидрометслужбы. После окончания семи классов я поступил в лесотехнический техникум. Когда перешел на третий курс, в 1940 году, родителей перевели на работу в только что присоединившуюся к нам Эстонию. На семейном совете мы решили, что я закончу техникум в Иркутске. Отец с матерью уехали в Эстонию, но тут вдруг разразилась война, связь с ними прервалась. Я ушел добровольцем на фронт, писал в Москву, в Главное управление Гидрометслужбы. Мне ответили, что родители до последнего момента находились в Таллине, дальнейшая их судьба неизвестна… Сами знаете, не все тогда смогли попасть на отходившие оттуда пароходы, не все суда, ушедшие из Таллина, дошли до Ленинграда… Я лежал в госпитале, писал в Иркутск. Друзья о моих родителях ничего не знают.

— Ладно, запишем адрес военкомата, — ответил Николай Иванович и, дойдя до вопроса о наградах, вписал туда медали Ярцева и сухо сказал ему: — Воюешь давно, а орденов не заработал…

— Может, и заработал, — возразил Костя, — но невзлюбил меня наш помощник начальника штаба дивизии по разведке майор Рафаилов.

— Ну, ну, не загибай, — возразил Николай Иванович.

— А что?! Ходил я в поиск старшим группы, «языка» приведем, всем ордена, а мне медаль. И знаете, невзлюбил меня Рафаилов из-за чепухи. Стыдно даже рассказывать. Допек меня своей нелюбовью, так что я в разведбат фронта ушел. Если бы не этот Рафаилов, я бы ни за что свою дивизию не покинул.

Меня заинтересовали его слова, и я спросил:

— За что же вас ПНШ невзлюбил?

— Целая история!

— А вы расскажите ее. — Мы присели подле Николая Ивановича, и Ярцев начал:

— В 1942 году, когда уже фронт стабилизировался, нас начал донимать немецкий аэростат. Понимаете, нигде их не было, и только на участке обороны нашей дивизии появился один вражеский пузырь. Как рассветет, он поднимается у себя в расположении с наблюдателем на борту и так до темноты висит в воздухе. С немецкой точностью его спускали ровно в двенадцать. За час наблюдатель пообедает, а там колбаса снова в небе. С него, с этого аэростата, немецкий наблюдатель корректировал стрельбу своей артиллерии, авиацию вызывал. И все на нашу дивизию. Разговаривал наблюдатель с землей по телефону. Провод нам в бинокль хорошо был виден. Наши зенитки его не берут — далеко для них. Пробовали на него авиацию направлять, но в то время у нас ее было мало. От нас летят два «ястребка», навстречу им немцы посылают сразу пять, а то и десять «мессершмиттов». Отогонят наших, а то, бывало, еще и собьют. Нахальный немецкий аэростат ничего не боится, самолеты в воздух поднимутся и закрутят воздушный бой недалеко от него, а он, подлец, все равно торчит в небе. Пренебрегал опасностью, чувствуя себя безнаказанным. Одним словом, поплевывал сверху. А корректировал с него немецкий наблюдатель огонь здорово. Только заметит у нас какое-либо передвижение, сразу вызывает артогонь. Словом, превратил нас в ночную дивизию. Днем все замирало в нашем расположении, а с темнотой мы могли свободно передвигаться. Наш комдив не раз обращался к командованию с просьбой — сбейте, мол, этот чертов аэростат. А ему вроде бы отвечали: «Над вами висит, своими силами и сбивайте».

А как его сбить?! Вот и решили послать в тыл к немцам разведгруппу, чтобы ночью уничтожить на земле эту колбасу.

Снарядили одну группу. Она потеряла нескольких разведчиков при попытке перехода и отошла назад ни с чем.

Через некоторое время послали вторую группу. Она тоже не смогла перейти линию фронта.

Вызвал меня Рафаилов и давай читать мораль насчет того, что разведка «глаза и уши Красной Армии», будто я этого без него не знал… Не люблю разговоров «вообще». По-моему, задачу надо ставить четко, ясно.

Не совсем учтиво я сказал Рафаилову:

— Товарищ майор, я не пойму, что вы от меня хотите?

Не отвечая на мой вопрос, он повел меня к генералу, командиру дивизии. Генерал и говорит мне:

— Ваш командир полка (я тогда в полковой разведке воевал) рекомендовал мне тебя как хорошего разведчика. Подбери себе группу и отправляйтесь в тыл к немцам. Сидите там хоть месяц, но подорвите, сожгите, одним словом, уничтожьте аэростат. Ясно?

Что мне оставалось отвечать?

— Так точно! — говорю. — Ясно!