Он услышал голос Массона. Тот звал Джеймса. Мальчик крикнул в ответ.

Дерьмо небесное.

Он грохнул кочергой о решетку.

Массон заорал еще громче.

Ллойд продолжал лупить по решетке, громогласный протест разнесся по всей деревне и стих только с появлением Массона у дверей художника.

Прекратите шуметь, сказал Массон.

Я пытаюсь работать, сказал Ллойд.

Вам никто не мешает, сказал Массон.

Вы мешаете. Своими разговорами.

Имею право разговаривать.

А мне для работы нужна тишина.

Массон рассмеялся.

Оно и видно.

Ллойд бросил кочергу.

Вы очень шумите, сказал он. Прошу потише,

Массон покачал головой.

Несносный человек, сказал он.

Мне нужна тишина, сказал Ллойд. Затем я сюда

и приехал.

А мне нужны разговоры.

Говорите в другом месте.

Здесь нужны, мистер Ллойд, где я работаю.

Я лишь прошу уважать мой труд.

Я прошу от вас того же, mon arriviste.

Пошел на хрен.

Ллойд вернулся в мастерскую — она находилась дальше других комнат от коттеджа Массона, — открыл чистую страницу. Рисовал круги, мелкие серые медленные круги, которые делались все больше, темнее, стремительнее, лихорадочные рывки ладони и запястья, пока гнев не рассеялся и рука не успокоилась. Он сел рисовать углем портрет Джеймса, рука движется ровно, разум погружен в рабочее уединение; он прочерчивал контуры головы мальчика, волосы, уши, нос, губы, глаза кожа юная

глаза мглистые

убийца кроликов

разоритель гнезд

Он заполнял лист за листом глазами и губами, ища равновесие между мягкостью юности и суровостью островной жизни. Состарил мальчика, проведя линии под глазами

Рембрандт

стареющий титус

не мой сын

но

мальчик-ирландец

работы художника-англичанина

Он соскоблил глаза и начал заново, вновь карандашом, но глаза снова получились то ли слишком старыми, то ли слишком молодыми. Слишком темными, прописанными, непрописанными. Перевернул страницу, набросал Джеймса целиком. Вместо кроликов дал ему две винтовки

суровый юноша

рад лондонской

славе

Смягчил ему черты лица

повстанец — лицом младенец

рад нью-йоркскому

обогащению

Начал заново на очередном листе, снова нарисовал кроликов, пальцы легко, но крепко держат мертвые лапки

картины острова: джеймс с двумя кроликами

безразличие

ЛОНДОН

безвестность

нью-йорк

нищета

Массон что-то орал у него под окном. Он швырнул карандаш и блокнот на пол.

Невозможно. Решительно невозможно.

Вышел на улицу, но Массон куда-то исчез, да и дождь прекратился. Взял пальто и шляпу и при последнем свете дня пошел на утесы, потолокся у края, посмотрел, как волны разбиваются о скалы. Нарисовал море, скалы, заходящее солнце, работал, пока свет не погас, а потом зашагал в деревню,

освещенную огоньками керосиновых ламп и горящим в очагах торфом. Дошел до дома Бан И Нил, постучал в дверь. Его позвали внутрь, усадили за стол; в центре круга, включавшего в себя и Массона, стояла бутылка виски.

Выпьете маленько? — спросил Михал.

Спасибо.

Бан И Нил указала на стул. Он сел. Михал налил виски в чашку.

Я ходил на утесы.

Самый для того вечер.

Да, верно. Свет просто отличный.

Михал улыбнулся.

Рад слышать, мистер Ллойд.

Художник поднял чашку.

Ваше здоровье.

Выпил, поморщился — больно забористо. Слезы выступили на глаза.

Михал засмеялся.

Виски не как у вас в Лондоне, мистер Ллойд. Верно, Михал, покрепче будет.

Он допил.

Мне нужна мастерская на утесах, сказал он. Михал хмыкнул.

Мастерская?

Сарай. Палатка. Все что угодно, чтобы работать в тишине.

Там ничего нет, мистер Ллойд, сказал Михал. Знаю, но я заплачу вам дважды: за аренду дома

и за мастерскую на утесах.

Нельзя арендовать то, чего не существует, ми

стер Ллойд.

Даже у Михала, ввернул Массон.

Все рассмеялись. Михал налил ему снова.

Будет лучше, если я уберусь подальше из дерев