А вот здесь, мистер Ллойд, я хотел бы процитировать поэта-елизаветинца Эдмунда Спенсера. Он писал: «А к речи ирландской нужно ирландское сердце».

Ллойд зевнул.

Сентиментальный вздор.

Не просто сентиментальный, Ллойд.

Правда? — сказал Ллойд. Джеймс и Михал говорят по-английски, так они что, не ирландцы? Михал повернулся к женщинам.

А чай есть, Марейд?

Она встала, двинулась к плите.

Аты что думаешь, Михал? — спросил Массон. Ты, когда говоришь по-английски, меньше ирландец?

Не люблю я про политику, Массон. И ты это знаешь.

Речь о языке, Михал.

А все едино.

Марейд сняла с дверной ручки кардиган.

Na bac leis an fae, сказала она.

И вышла из кухни на улицу.

Что она сказала? — спросил Ллойд.

Сказала, что не будет нам чаю, сказал Михал. Бан И Нил сняла с крючка платок.

Та me ag gabhail amach ag siul.

И тоже вышла.

Что она сказала? — спросил Ллойд.

Пошла погулять, сказал Михал.

Он встал.

Я тоже пойду.

Mise chomh maith, сказал Франсис.

Оба мужчины вышли вслед за женщинами, все шагали машисто, молча, пока не добрались до задов деревни, до огородов.

Меня гонят из собственного дома, сказала Бан И Нил.

Вытурили, сказал Франсис.

Из моей собственной кухни.

Колонизаторы захватили твою кухню, сказал Франсис.

Бан И Нил застегнула кардиган, повязала голову платком.

Ну, Джей-Пи-то не колонизатор, сказала она. Французы ничем не лучше, мам, сказала Марейд.

Нас они не колонизировали, возразила Бан И Нил.

Они пошли в сторону утесов, в противоположном направлении от кур, которые клевали зерна с земли, собираясь забраться на насест: неспешная прогулка в подступающих сумерках.

Надеюсь, они не выпьют весь виски, сказала Марейд.

Я тебе еще бутылку привезу, сказал Михал. Даже получше.

Знаю я его обещания, сказала Бан И Нил.

Это как понимать?

Вечно ты всякое обещаешь, а то нет, Михал?

Ты к чему гнешь, Айна?

Ты вон сказал, чтобы я за них не переживала.

Все уладится. Все будет путем. И у всех все будет путем. А ты вон погляди на меня, Михал. Выгнали из собственного дома.

Да все уладится, сказал он.

Она фыркнула.

Опять ты за свое, Михал. Вечно говоришь в будущем времени.

Она ускорила шаг, оторвалась от них, стремительно приближаясь к утесам.

У них у каждого-то все путем, сказала Марейд.

Только не вместе.

Все уладится.

Сомневаюсь, Михал. В собачьей стае двух вожаков не бывает.

Битва колонизаторов, сказал Франсис. Прекрати, Франсис, сказала Марейд. И без твоих разговорчиков гнусно.

Тропа стала забирать вверх, Бан И Нил замедлила шаг. Остальные нагнали ее и пошли рядом по траве, сухой и жесткой от дневного солнца и ветра, хотя скоро ее смочит и смягчит ночная роса. Шли они к утесам, к морю, бившемуся о скалы, подавшись вперед навстречу ветру, хотя нынче он был слабый, подались они по укоренившейся привычке, не изменившей им и в этот вечер, такой тихий, что из травы поднялась мошкара, кусала руки, лица, впрочем, они не замечали, всем четверым главное было дойти до утесов, до вольного воздуха, рокота моря о скалы.

Бан и Нил вдохнула полной грудью.

Хорошо здесь, сказала она.

Верно, сказал Михал.

Они сели и стали смотреть, как солнце скатывается в море среди сполохов розового и алого.

Лучше, чем на мессе, сказала Марейд.

Бред ты какой несешь, сказала Бан и Нил.

Правда?

Да, Марейд. Бред полный.

А монстранц по форме как солнце, мам.

И что?

Мужики в платьях поднимают его в воздух, как будто солнце.

Бред какой, Марейд.

Поклоняются ему. Мы должны ему поклоняться. Я и поклоняюсь, Марейд.

Так вот же оно, прямо перед нами, мам. Солнце.

А рядом ни одного священника.

Какие ты иногда глупости говоришь, Марейд. Правда?

Может, ты, Марейд, огнепоклонница, сказал

Франсис. Старая индейская скво.

Или греческая богиня, Франсис.

Франсис захихикал.

У греков рыжих волос не бывает, Марейд.

А может, бывают, сказала Марейд. Тебе-то откуда знать?

Я открытки греческие видел. Там ни одного рыжего.