Он посмотрел в окно.

Свет нынче лучше, Марейд.

Go maith. Хорошо.

Он снял матрас с кровати. Она разделась, легла, частично накрылась простыней.

Лучше, пожалуй, встаньте, сказал он.

Она уперлась ладонями в пол, встала. Он указал на ее трусики — белый хлопок, посеревший от стирок, от многолетней носки.

Они не подходят, сказал он.

Вытряхнул подушку из наволочки. Протянул наволочку ей.

У меня руки холодные, предупредил он. Обернул наволочку ей вокруг бедер, заправил в трусики.

Не ахти, сказал он. Но сойдет.

Она качнула головой.

Нет. Не так.

Поворошила свою одежду, достала зеленый шарф. Обернула им бедра. Он захлопал в ладоши.

Замечательно, сказал он.

Опустил ладони ей на бедра, слегка повернул, так, чтобы правое бедро было к нему ближе, чем левое. Завел ее руки вверх.

Как будто вы срываете с дерева яблоки, Марейд. Она потянулась вверх. Он начал рисовать.

картины острова: женщина, срывающая яблоко, в духе гогена

Поднимите голову, Марейд. Смотрите на яблоко.

Она закинула голову.

Ева в райском саду, сказал он.

Она потрясла головой.

Nf thuigim.

Ева. Сад. Яблоко.

Она улыбнулась.

Tuigim. Поняла.

Посмотрела вверх на свои ладони, красные, потрескавшиеся от воды, отслоившаяся кутикула, местами потертости, ссадины, волдыри, крем для рук в пожелтевшей ванне в конце каждого дня как мертвому припарка, мне нужен лосьон, который бы заживлял, проникал в кожу, как вот он сейчас туда проникает своим карандашом, глубже прежнего, и дышит тяжелее, чем раньше, и взгляд более сосредоточенный.

Поднимите руки повыше, Марейд.

Она потянулась вверх.

Но локти не разгибайте.

Она согнула локти.

Вот так. Замечательно. Спасибо.

Проникает. Вторгается. Глубже и глубже. И я хочу ее ему отдать, Лиам. Пусть отыщет ее. Эту мою особенную вещь. Правда, я не знаю, что это такое. Только что она есть. Где-то. Глубоко, под мякотью моих грудей, живота, промежности. Я хочу, чтобы он извлек наружу эту вещь, вещь, которая и есть я, она под красотой, которую все видят, она глубже, дальше того, что видит мама, что видит Джеймс, что видит Франсис, что видит Джей-Пи, что Джей-Пи думает, что видит, ближе к тому, что видел ты, Лиам, столько лет назад, ты видел подлинную меня, какой я была тогда, я хочу, чтобы ее извлекли наружу, запечатлели и увезли. Далёко отсюда.

Он бросил в печь три куска торфа, чтобы Марейд не покрывалась гусиной кожей.

Еще десять минут, Марейд.

Она кивнула, хотя руки ныли.

Далёко отсюда есть белые стены лондонской галереи, мужчины и женщины, с белым вином, красным вином, джин-тоником с долькой лимона задерживаются передо мной, новым образом художника, его объектом, прекрасным существом, которое он извлек на свет на далеком ирландском острове, в месте настолько оторванном от цивилизации, что пришлось идти туда на веслах через океан в самодельной лодке, и он думал, что в конце этого опасного путешествия ждут его только дряхлые старухи с их беззубыми стариками, а вместо этого обнаружил там красоту, молодую спящую женщину, Еву в саду, женщину сидящую, лежащую, женщину после дождя, и все они, эти многоумные жители и жительницы Лондона, поднимут тост в честь него, в честь его храбрости, несгибаемости, расцелуют его в щеки, пожмут ему руку, великий художник, великий английский художник, великий английский автор портретов ирландских женщин, в работах его запечатлена экзотическая духовность Ирландии, это я тянусь к его придуманному яблоку, там мои груди, живот, серебристые шрамы — ведь я вынашивала сына — вытягиваются вслед за мной. Он открыл новую страницу.

картины острова: женщина, срывающая яблоко.

Зарывайтесь поглубже, мистер Ллойд, хотя они осатанеют от злости, Франсис и моя мать, сожрут меня за то, что я стою вот так перед вами, перед англичанином. Стоишь в одних трусах, Марейд, задрала руки к ненастоящему яблоку. Да как ты могла? Лечь, завернуться в простыню, закрыть глаза, такая уязвимая во сне, но тебе поклоняется художник, смотрит, как ты спишь, под простынкой, это еще туда-сюда, на это мы можем закрыть глаза, как вот закрываем их на вас с Джей-Пи, но стоять вот так вот, с шарфом в трусах, это совсем другое дело, Марейд. Стоять так для англичанина, для зрителей-англичан, это уже ни в какие ворота, Марейд.

Он швырнул блокнот на пол. Потом карандаш. Встал.

Готово, сказал он. Спасибо.

Она нагнулась, стала переворачивать страницы, глядя на себя его глазами.

Хорошо, сказала она.

А будет великолепно, Марейд.

Она перевернула еще несколько страниц.

Пока нет, сказала она. Не готово.

Он покачал головой.

Согласен. Не готово. Это пока не вы.

Она собрала одежду, принялась одеваться. Он поставил воду на огонь.

Выпьете чаю? — спросил он.

Выпью.

Она села на стул, чтобы натянуть колготки. Ллойд засвистел.

Она вышла, он следом, протянул ей чашку. Они стояли рядом, снова смотрели на утреннее море, утренних птиц.

Может, эта картина окажется моей лучшей, Марейд.

Та athas orm, сказала она.

Что это значит?

Я довольна, сказала она. Но пока не готово. Она вернула ему чашку.

Спасибо, что пришли нынче утром, Марейд. Она повернулась к деревне.

Завтра, сказала она. Здесь.

Он рассмеялся.