– Правда? – спросила она. – Да, я чувствую… Жизнь будто разгоняется. Всё сильней и сильней. Может, мне от этого и страшно. Проснусь однажды и пойму, что я старуха совсем, а ничего не испытала… никакой радости настоящей.

– Ну уж не до такой степени быстро. – И Сергеев сам, без напоминания, плеснул ей и себе вина. – Просто надо жить осмысленно. С целью.

– А у вас есть?

– Цель?

– Ну да.

Сергеев поднял кружку. Чокнулись и отпили вина.

– Сейчас – сценарий дописать.

– Это хорошая цель. А у меня вот нет цели никакой…

– Ну как это – у вас ребенок.

Оляна посмотрела на Сергеева так, что ему стало стыдно. Это был не упрек, а такая грусть. Грусть безысходности, что ли. Может быть, так смотрит на людей в лодке человек из воды, понимая, что ему в лодке нет места и он должен утонуть.

– Извините, я не про это, – сказал Сергеев. – Да, не только ребенок. Но был бы у меня сейчас такой ребенок, как ваша дочка, моя жизнь стала бы посветлее.

Сказал это неискренне, и сам это слышал. Уткнулся в кружку. Сделал глоток, а держал перед лицом с полминуты.

– Вам правда нравится Рада?

– Угу… да. Прекрасная девочка.

Оляна покачала головой. Вздохнула:

– Но какой она вырастет здесь, в таких условиях? Кого она видит? Что?.. Как в яме сидим…

– Да, у вас там нерадостно. Надо было на втором этаже снимать.

И она снова посмотрела на него тем же взглядом. «Не то я говорю, не то. Кретин тупой».

Вытянул из пачки сигарету, покрутил меж пальцев и сунул обратно.

– Еще вина?

Вместо ответа Оляна встала и подошла к Сергееву. Левому боку сразу стало жарко, будто придвинули раскаленную печку.

– Обнимите меня.

Он боялся посмотреть. Уставился на спинку стула, за которым она только что сидела. Руки лежали на столешнице. Мелькнуло: интересный кадр мог бы получиться. Впрочем, неоригинальный. Было подобное. Где-то было подобное. И не раз.

– Пожалуйста, Олег, обнимите. Мне так страшно. Пожалуйста.

Она говорила тихо, без слез в голосе, без истерики. Просила, лепетала…

– Ольга, я не могу. Нельзя. У вас муж.

– Я не буду с ним жить. Не могу его… От вида мутит, от запаха. Я или уеду, или вон с кручи вниз.

– Не надо.

Постепенно, медленно, как больную, он выводил ее на улицу. Приговаривал полушепотом:

– Вам надо подумать, побыть одной и подумать. И решить.

Она так же полушепотом отвечала:

– Я уже подумала, я все это время думала. Я с ним не буду больше. Мне двадцать четыре, я за него девчонкой выходила. А теперь я другая, и я не хочу…

– Я понимаю. Вам надо подумать и утром… Утром, на свежую голову.

Сергеев выдавливал ее дальше от квартиры, чувствуя под платьем крепкое и одновременно мягкое тело. Возбуждение мешалось с брезгливостью, кипело, булькало.

– Я ему напишу, что всё. Эсэмэску отправлю. Я с вами хочу, вы хороший.

– Я нехороший, Ольга, нехороший. Если бы я был хорошим, я бы не был здесь, один.

– Вас замучили, я вижу. Вы хороший.

– Нет, вы неправы. Вы просто придумали себе.

– Я напишу эсэмэску… Пусть он и Раду забирает. Не могу я уже. Я свихнулась почти. Не могу…

– Завтра решите. Ладно? Завтра. – У Сергеева постукивали зубы. Он хотел думать, что от вечернего холода. – Ладно? Обещаете?

– А вы меня примете? Я на самом деле хорошая. Я всё умею. Я тихая…

– Завтра решим, Оля. Мне тоже надо подумать… Завтра.

– Завтра.

Она стала спускаться по лестнице, Сергеев стоял на террасе, следил за ее шагами, смотрел на голубоватый закат.

Вот стук в дверь. Голоса. Олянин и Дины… Сергеев попятился в квартиру, осторожно прикрыл дверь, прокрутил ручку замка. Щелк, щелк. Выключил свет в прихожей. Выключил свет на кухне. Включил лампочку под вытяжкой. Плотнее задернул шторы на окне. Сел на стул.

И что это было? Нет, главное – что дальше? Что завтра?

Она пишет мужу, и он мчится сюда. Наверняка он где-то недалеко. Здесь всё относительно недалеко. Относительно остальной России. Не в трех тысячах километров, как другие вахтовики… И вот он здесь. И идет разбираться.

Нет, Сергеев не боялся. В крайнем случае саданет вот этой бутылкой по кумполу. Ведь он будет здесь, в каком-никаком, но своем жилище. Его лезут бить, а может, убить, и он дает отпор… Да, не боялся, но было тошно. Ведь хотел тихой, незаметной жизни. Тихонечко пребывать, наблюдая за другими, читать, писать, думать, отдыхать, выдавливать шлак прошлого. Очищаться. И тут же, не давая никакого повода, встрял… Вот именно – не давая никакого повода. Здоровался, проходил мимо. Ну посидел за общим столом, ну присел из вежливости, перебросился десятком фраз с этой смазливой из-за молодости, но дебильноватой девкой… Дивчиной…