Спустя пару секунд после подключения к крио сотрудника службы информационной безопасности Антарктической Лаборатории при Российском Федеральном Производственно-Исследовательском Кластере по разработке устройств и операционных систем вспомогательного мышления и виртуальной реальности Любомира Версальского сообщение о внутренней угрозе появилось в штабе лаборатории и мозгах всех дежуривших этим вечером администраторов. Ситуация являлась нештатной, поскольку смена Любомира уже закончилась, но привычной для всех сотрудников, поскольку Любчик – фанат своего дела -, неспроста считавшийся кадром ценным, если ни сказать гениальным (а иначе в свои двадцать семь он и не мог претендовать на то, чтобы оказаться в подобном месте с его-то уровнем доступа), довольно часто работал сверхурочно и залезал в самые глубины алгоритмов, принося крайне неординарные и ценные результаты, которые помимо государственной пользы, давали известные плоды коллегам по цеху и начальству в виде повышенного доверия, продвижения, премирования и социального рейтинга. И в этот раз беспокойства коллеги не только не испытывали, но и радостно потирали руки, а то и держали кулачки за ещё сохранившийся юношеский энтузиазм Любчика:

– Во парень-то наш опять даёт! Другой бы на его месте уж час как шашни крутил в Антарктик Холл!

– Н-да, там сегодня, я слышал, будет живое выступление модной бразильской группы. Туристическим круизом занесло. Ребята на живность и айсберги приплыли посмотреть да на полюс слетать отметку поставить. Ну вот и сюда заодно – выступить.

– Слышал, наши их вербуют. Глядишь, на экскурсию заглянут.

– Посмотрим… На выступление я б сходил, жалко дежурство… Солистка там просто… – м-м-муа! Какой голос, черты! Плавные… И мимикой вот это она так… Умеет. Глазами – р-р-раз!..

– Ха-ха-ха! Придёт на экскурсию – возьму тебе автограф, а то сам-то не подойдешь! В краску ударишься! Ме да ме опять! Ха-ха!

– А вживую, вживую, знаешь, как прямо? Уши щекочет, когда они играют и голос её… Ты его прям по-другому чувствуешь… Это тебе не вот этот фаст-фуд электро-нейронный, когда раз и всё! – сразу в голове… Язык свесил, волосы привстали… А тут нутром чувствовать нужно, понимаешь?!…

– Ох и сладко ты щебечешь! Точно дышишь неровно… Я тебе говорю: влюбился! Сотню социального рейтинга или тринадцатую ставлю – покраснеешь!

Если что в мире и осталось неизменным с пришествием нового поколения технологий, так это старая добрая любовь к игре во всех её проявлениях. Как и раньше, она единственная вносила искры задора даже в скучные процессы и предсказуемые отношения. Действительно, как ещё скоротать время в социуме? Ни мирной забавой, так войной. Удел созерцания и созидания, самодостаточная увлечённость каким-либо предметом или явлением по-прежнему являлись доступны малочисленным белым воронам, жившим по какому-то собственному, с неясными мотивациями и смыслами укладу. Большей части населения Земли требовались придуманные занятия и развлечения, повестка. Утолив голод, люди охотно приняли программную сетку послевоенного светлого будущего, освоив обновлённые правила учёта репутации и социального рейтинга, быстро адаптировались для игры в него, как некогда адаптировались к взаимодействию с деньгами, статусом, популярностью и другими внешними атрибутами. Не то чтобы кто-то внедрял или выбрали эту игру по доброй воле. Сознательно ей и не удалось бы серьезно препятствовать в силу мощи идеи и уже набранной динамики, меняющей систему оборота ценностей, наверное, так же фундаментально, как первые деньги сменили чистый обмен товарами. В странах, чьи руки оказались развязаны от долговых обязательств, технологии первыми позволили вернуть финансовую систему в похожее состояние, сделав деньги многосоставным виртуальным активом, сообщающимся где-то внутри, в то время как на виду крутились только товары.

В противовес публике антиутопистов XX века, сформировавшей отталкивающее представление о социальном рейтинге и тотальнойной прозрачности, современники тридцатых годов только и ждали, когда, наконец, выйдет новая версия иерархических лестниц и лифтов, – они-то к этим идеям уже созрели. Теперь каждый находился в прямом эфире: все проявления так или иначе засчитывались, принося или убавляя социальные очки. Сделал доброе дело – повлиял на стольких-то людей – молодец! Затем уже они под твоим влиянием совершили энные поступки – тоже зачлось. И так далее и в обратную сторону. Нанёс вред, совершил преступление? – извини, не скроешь, воздастся… В остальном, выставление на показ или скромность – дела лично-рекомендательные. Система в любом случае всё документировала и считала коэффициенты, которые ложились в основу сложной экономики.

Вопрос социального баланса обрёл совсем не психологический, а вполне финансово-материальный смысл. Вспомогательная система ориентировала пользователя в те сферы, где он являлся полезным и социально-приемлемым так ловко, что он мог и не замечать её вездесущую руку. Пока что рекомендациям разрешалось не следовать. А при твердом нежелани ещё находились пути и вовсе игнорировать саму технологию. Но кому от этого было лучше? – путь не из легких. Слывшие по-началу разговоры о том, что свободы воли якобы сделалось меньше, в процессе парировались тем, что её и до того насчитывалось столько же, а с учётом реализации скрытых потенциалов, теперь стало даже больше. Альтернативно мыслящим и желающим себя опробовать наперекор оставалась витиеватая дорога, хоть и на свой риск. И современные, максимально регламентированные, системы продолжают держать её приоткрытой так, что по-настоящему нуждающийся в ней и решившийся платить справедливую цену непременно её отыскивает.

Поколения начала двадцать первого века хоть и являлись глубокими адептами психотерапии в различных проявлениях, но модели их поведения зачастую оставались подобны привычной бытности рыб, движущихся по пространству аквариума, – разве что более объемного, чем у предшественников. Психология раздвинула прозрачные рамки, вытеснив этику и религию, имея преимущество в способности объяснить что-угодно в приемлемом свете, что, по-правде, не являлось полезным, но делалось необходимым для дальнейшего прогресса. После исчезновения стен основная масса плавающих жителей, не заметив этого, продолжила нарезать круги по привычной траектории. Просвещенные же понеслись в открывшуюся пучину, почти гарантированно нарываясь там на неприятности и страдания, гибли, подхватывая и распространяя нравственные болезни. А кому хватало толку выстоять, насновавшись, делались сильнее и возвращались в ограниченное пространство реализовывать полученное преимущество в среде сородичей или приживались в какой-нибудь другой ёмкости. И только немногие отшельники девались куда-то туда, где история о них далее умалчивает и по сей день, ибо мотивация поведать её иссякла вместе с ними самими. Бытовавшая же тогда тяга к саморазвитию, биохакерству и, вообще, всяческому, желательно без приложения усилий, улучшайзерству своих качеств приводила к тому, что в обществе тридцатых буквально ждали вспомогательных мыслительных операционных систем как манны небесной. И как бы хранители старого мира ни ужасались чипированию ещё в начале века и ни жгли вышки с мнимыми вредоносными сигналами – то были лишь волки-волки. Когда пришла реальная пора, большинство староверов приняли правила новой социальной нормы, экономики и государственности.

Система лучше любого психоаналитика раскладывала пользователю представления о мире и мотивы, с помощью которых он принимал решения; с легкостью формировала группы и совместимости, точно отображала уровень популярности или политической поддержки, отчего процедура выборов претерпела значительные изменения. Эмоциональный мир, бывший в прошлые века тёмной материей человеческих поступков, стал куда более прозрачен, обнажив тщательно-скрываемую под благородством сложность мотиваций, непременно содержащих в том числе и аморальные обусловленности. Впрочем, в массе люди быстро в это наигрались. Мало кто желал постоянно-честно отслеживать собственные мысли и мотивы, зато по части наблюдения за чужими недостатка интереса не наблюдалось.