Я должна была испугаться. Эта игра, в которую мы играли, была опасной. Он был опасен. Но было определенное удовлетворение от осознания того, что у меня, возможно, есть хоть малейшая власть над таким мужчиной.

Я тяжело сглотнула и посмотрела ему в глаза: — Возможно, тебе придется немного подождать.

Он придвинулся ко мне, удерживая мой взгляд. Как только я подумала, что он собирается ответить, двери в вестибюль открылись.

Чендлер испустил длинный вздох, затем вывел меня из здания на оживленный тротуар. Светило солнце, и воздух был теплым и хрустящим.

— Мы идем пешком?

— Если только ты не захочешь угнать другое такси. — Он улыбнулся, и мой желудок сделал сальто. Эта улыбка была приятной, как и та, что была прошлой ночью. От этого его глаза засветились.

— Один проступок в месяц — это мой предел.

Улыбка стала шире: — Мой кошелек рад это слышать.

— Почему ты отпустил меня вчера?

— Я знал, что ты далеко не уйдешь.

Мы проходили мимо кофейни. Аромат свежеобжаренного кофе выплыл на улицу, и я не могла не вдохнуть его. Я любила чай, но было что-то в запахе кофе.

— Да, но ты мог просто остановить меня, когда я выбежала из лифта, или прямо здесь, на тротуаре.

— Некоторым людям можно сказать, каковы их границы. Другим нужно это показать.

— Кто из них ты?

— У меня нет границ, — его выражение лица стало серьезным, а улыбка угасла. — Нет ничего, чего бы я не сделал.

ГЛАВА 20

Малкольм Хантингтон был арестован сегодня утром. Через два часа позвонил отец и рассказал мне о каком-то дерьмовом сборе средств на борьбу с торговлей людьми, который Братство назначило на эти выходные. Им было плевать на торговлю людьми. Для них это был просто еще один способ выкачать из людей побольше денег и выставить себя героями. При этом они сами насиловали и продавали женщин как скот. Это вызывало у меня отвращение. Однажды мир узнает правду о том, кем они были на самом деле. Мы уверены в этом.

Еще до того, как я закончил разговор, я решил, что отведу Эннистон на этот гребаный сбор средств. Там будут СМИ. Мой отец проследит за этим. И я собирался убедиться, что Уинстон узнает, что его дочь подчинилась его просьбе. Она делала все, что я хотел. А я хотел, чтобы она показала свое лицо. Я хотел, чтобы она показала всему миру, что она там со мной добровольно.

Я надеялся, что, взглянув на нее, он поймет, что я рассказал ей правду.

Отец года, мать его.

Мои родители были дерьмом, но, по крайней мере, я вырос, зная это. Эннистон жила двадцатипятилетней ложью до вчерашнего дня, когда я утопил ее в правде. Тогда она швырнула ее обратно в меня. Я никогда не забуду боль, написанную на ее лице, когда она поняла, что ее отец был куском дерьма, о котором я всегда знал. Если бы я был способен на чувства, я бы пожалел ее. Это дерьмо не давало мне спать всю ночь. В моей груди происходила борьба между двумя чувствами.

Эннистон не была плохим человеком. Она была смелой, остроумной, чертовски красивой и даже не подозревала об этом. Не говоря уже о том, как ее тело откликалось на мои прикосновения, блядь, как подарок, который только и ждет, чтобы его развернули. Ее нежная душа шептала, что она не заслуживает моего гнева. Ее родословная убеждала меня, что заслуживает. Это был внутренний конфликт эпических масштабов.

Вчера я хотел задушить ее. Сегодня мы шли по бульвару Хадсон, готовясь найти ей платье. Я все еще хотел задушить ее, только теперь желание исходило из другого места, более первобытного и менее жестокого. Я все еще хотел, чтобы она подчинилась моей воле. Я все еще хотел сломать ее. Только теперь я хотел погрузиться в ее тугую розовую киску, держа ее за горло и чувствуя, как ее жизнь бьется под моими кончиками пальцев. Я хотел смотреть, как слезы падают по ее щекам, пока я заглушаю ее крики, закрывая ей рот рукой.

Я хотел ее боли.

Мне нужно было ее наслаждение.

Мы свернули за угол на площадь, и у нее отвисла челюсть.

— Боже мой, что это? — Она смотрела на огромную бронзовую скульптуру в форме сот, возвышавшуюся в центре двора на высоте пятнадцати этажей, мимо групп людей, толпившихся на открытом пространстве.

Vessel (прим. представляет собой металлическую конструкцию высотой в 46 метров, больше всего напоминающую улей. 80 видовых площадок размещенные в «сотах», соединены друг с другом 154 лестничными пролетами).

— Некоторые люди называют это искусством, — ответил я.

Ее глаза расширились, когда она увидела, как туристы останавливаются, чтобы сфотографировать культовую скульптуру. Все это было одним большим открытым конусом с несколькими уровнями, которые смотрели на площадь. Я заметил, что несколько из них направили свои камеры в нашу сторону, вероятно, потому что узнали Эннистон, хотя она и не обращала на это внимания.

— Мы можем пойти на него? — Ее голос был полон удивления и надежды, как у ребенка.