— Ты когда-нибудь наряжалась на Хэллоуин? — спросил я без предисловий, рифмы или повода.

Она перевела на меня взгляд:

— К чему это?

Я кивнул в сторону телевизора и Галь Годот, играющей свирепую амазонку, но невежественную полубогиню:

— Уверен, что с нужными телефонными звонками мы смогли бы достать тебе аутентичный костюм. С другой стороны, думаю о «Ядовитом плюще». Предположу, что ты натуральная рыжая.

Мои брови поползли вверх, пока я ждал ответа. Конечно, она не клюнула на наживку, хотя на самом деле я этого и не ожидал.

— Ты утомительный, — сказала она, покачав головой.

— Я предпочитаю захватывающий.

— Как насчет свинья?

— Ты можешь так меня называть, но ты все равно захочешь, чтобы я тебя трахнул, — я пожал плечами.

Наши взгляды встретились и задержались, но она не стала утруждать себя отрицанием. Оказаться вместе в постели было всего лишь вопросом времени. Мы не подходили друг другу во всех отношениях, кроме одного — химия, возникшая между нами, могла бы разрушить самую крепкую гору.

Поскольку я был джентльменом, когда мне это было удобно, я позволил ей сорваться с крючка, сосредоточившись на фильме до тех пор, пока у меня не начали слипаться глаза.

Фильм даже не был близок к окончанию. Как долго длилась эта чертова хрень?

Скоро мне понадобится кровать, желательно с Брэкстон.

Движение привлекло мое внимание краем глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как она зевает в третий раз за десять минут. Засыпая, она, должно быть, придумала для меня идеальное наказание, потому что повернулась на бок и, прежде чем положить голову на колени Рику, остановилась:

— Это нормально?

Ублюдок даже не колебался, прежде чем кивнуть. Она наградила его сонной улыбкой, а затем ее голова оказалась на его гребаном бедре.

Я увидел красное.

На щеках Рика расцвел румянец, словно он был тринадцатилетней девочкой.

— Почему я дружу с тобой? — я выпалил это из ревности. Мне было насрать на то, что я это скрывал. — Тебе двадцать семь лет, и ты краснеешь, потому что девушка попросила прикоснуться к тебе платонически, — я покачал головой с завистью, замаскированной под отвращение. Брэкстон должна была лежать на мне. — Боже, ты смущаешься.

— Игнорируй его, — пробормотала Брэкстон, когда ее веки сомкнулись. В любой момент она могла отключиться. — Он ревнует, потому что ты милый, и мне нравишься больше.

Чувствуя себя чертовски злым, я улыбнулся им обоим.

— Жаль, что он женат, — настучал я, к ужасу Рика.

К счастью для него, Брэкстон уже заснула.

ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ

На следующее утро, проснувшись в одиночестве, я почувствовала облегчение. Я не была уверена, что спала одна. Все, что я могла смутно припомнить — как меня отнесли в спальню и осторожно уложили на ортопедический матрас. Ну и нежный поцелуй, прижатый к моему лбу. Я лишь хотела бы подставить лицо к этим губам.

Следуя за запахом французских тостов, я вошла на кухню и застукала Лорена за кражей ломтика бекона с тарелки, предназначенной для меня.

— Значит, ты еще и вор, — я прошаркала к стойке и почувствовала восхитительный запах, исходящий от тарелки. Я могу реально привыкнуть к тому, что рядом есть шеф-повар. Это казалось стоящим вложением средств для девушки, которая ничего не смыслила на кухне.

— Доброе утро, олененок.

Его грубоватое приветствие подсказало мне, что он тоже недолго бодрствовал. Я не была жаворонком, так что добавьте к этому то, что он сказал мне прошлой ночью, и я поймала себя на том, что срываюсь:

— Перестань называть меня так. Меня зовут Брэкстон, но если ты настаиваешь, не мог бы ты хотя бы опустить «детка»?

— Я бы предпочел опустить Фаун (прим. фамилия героини Fawn — переводится как молодой олень, и Лорен зовёт её baby fawn — детка олень, олененок), — сказал он невозмутимый, как удав.

О, черт возьми, нет. Мне не понравилась положительная реакция моего желудка на это заявление.

— Отлично. Как угодно. Договорились, — я протянула ему руку для рукопожатия и притворилась, что мне не хотелось бы быть с ним гораздо ближе.

Он с удивлением уставился на мою руку, прежде чем его взгляд встретился с моим.

А потом он поцеловал меня.

Этот гребаный ублюдок поцеловал меня.

Поцелуй Лорена не был таким грубым, как у Хьюстона. Он не был требовательным, но и щедрым тоже не был. Нет, он дразнил и играл с моими губами, сердцем и языком, пока я не была готова рискнуть своей душой. Он игриво целовался, заводя меня только для того, чтобы отстраниться. Всего одним поцелуем он научил меня, как доставить ему удовольствие.