Изабелла увидела ее первой. Ужас в ее голосе заставил меня вздрогнуть.

– Посмотрите! Птица... мертвая!..

Панические нотки в голосе девушки поразили меня.

Она чем-то была похожа на испуганную лошадь; напряженные губы дрожали.

– Поднимите ее, – попросил я.

Изабелла исступленно затрясла головой.

– Не могу...

– Вам неприятно прикасаться к птицам? – спросил я, зная, что некоторым людям такое свойственно.

– Я не могу прикоснуться ни к чему мертвому.

Я удивленно смотрел на нее.

– Я боюсь смерти, – сказала Изабелла. – Ужасно боюсь! Не могу даже подумать о чем-нибудь мертвом. Наверное, потому, что это напоминает – что когда-нибудь я тоже умру.

– Все мы когда-нибудь умрем, – заметил я, думая в этот момент о том, что лежало у меня под рукой.

– Разве вас это не тревожит? Ведь это ужасно! Постоянно думать, что впереди смерть... и все время приближается. И однажды... – красивые стройные руки Изабеллы в драматическом, не свойственном ей жесте прижались к груди, – однажды придет конец... конец жизни!

– Вы странная девушка. Изабелла. Я никогда бы не подумал, что вы это так воспринимаете.

– Счастье, что я не родилась мальчиком, – с горечью сказала она. – В случае войны мне пришлось бы стать солдатом, и я опозорила бы семью: убежала или еще что-нибудь в таком роде. Да, – произнесла она тихо, ужасно быть трусом...

Я засмеялся, но смех прозвучал как-то неуверенно.

– Не думаю, что в трудный момент вы бы струсили.

Большинство людей, по-моему, просто боятся оказаться трусами.

– А вы боялись?

– О Господи, конечно!

– Но когда пришлось... все было в порядке?

Я мысленно обратился к тому моменту напряженного ожидания в темноте... ожидания атаки... сосущее чувство тошноты под ложечкой.

– Нет! – признался я. – Не сказал бы, что все было в порядке. Но я понял, что более или менее справлюсь. Что смогу принять конец не хуже, чем другие. Видите ли, через какое-то время начинаешь чувствовать, что не ты остановишь пулю, а кто-то другой.

– Как вы думаете, у майора Гэбриэла было такое же чувство?

Я воздал Джону Гэбриэлу должное.

– Мне кажется, – сказал я, – что Гэбриэл – один из тех редких и счастливых людей, которым чувство страха просто неведомо.

– Да, я тоже так думаю, – сказала Изабелла. Выражение лица было у нее странное.

Я спросил, всегда ли она боялась смерти. Может быть, этому способствовал какой-нибудь шок.

Она покачала головой.

– Не думаю. Правда, мой отец был убит еще до моего рождения, так что не знаю, могло ли это повлиять...

– Очень возможно.

Изабелла нахмурилась. Ее мысли были в прошлом.

– Когда мне было лет пять, умерла моя канарейка.

Накануне вечером она была здорова, а наутро лежала в клетке, вытянув застывшие ножки... как эта птичка. Я взяла канарейку в руку. – Изабелла вздрогнула; она с трудом подбирала слова. – Птичка была холодная... Она... она уже была не настоящая... не видела... не слышала... не чувствовала – ее не было!

Взглянув на меня, она вдруг трогательно, почти жалобно спросила:

– Разве вам не кажется ужасным, что мы должны умереть?

Не знаю, что я должен был сказать. Но вместо обдуманного ответа у меня вырвалась правда... моя личная правда:

– Иногда... это единственное, чего ждет человек.

Она с недоумением смотрела на меня.

– Я не понимаю...

– В самом деле? – с горечью спросил я. – Посмотрите хорошенько. Изабелла! Как вы думаете, что это за жизнь?

Вас моют, одевают, поднимают каждое утро, как ребенка, перетаскивают, как мешок с углем... Безжизненный ненужный обрубок, лежащий на солнце... Он ничего не может, у него нет будущего, ему не на что надеяться...

Если бы я был сломанным стулом, меня выбросили бы на свалку, но я человек – и меня одевают, прикрывают изуродованное тело пледом и укладывают на солнышке!

Глаза Изабеллы широко раскрылись, в них было замешательство и вопрос. Впервые эти глаза смотрели не на что-то за моей спиной, а прямо на меня, взгляд сосредоточился на мне, но и сейчас она словно не видела, ничего не понимала.

– Но... как бы то ни было, вы – на солнце. Вы живы. Хотя могли погибнуть.

– Вполне. Господи! Неужели вы не понимаете? Мне жаль, что я остался жив!