Она вопросительно посмотрела на меня. Подобная мысль, разумеется, ей в голову прийти не могла.

– Вы не согласны с тетей? – спросил я.

– Но вы ведь действительно в стороне от событий, – со своей обычной прямотой ответила Изабелла.

– Абсолютно справедливо!

– Мне очень жаль, если вас это огорчает, но я не вижу, чем бы мог помочь приход тети Агнес. Она тоже была бы в стороне от событий.

– Тогда как ей конечно же хотелось бы (я в этом уверен) находиться в самом их центре.

– Я предложила, чтобы к вам пришла миссис Барт.

Ей все равно лучше держаться в тени. К тому же я подумала, что вы могли бы с ней поговорить.

– Поговорить?

– Да. Видите ли, – Изабелла наморщила лоб, – я не умею говорить с людьми. Не могу их вызвать на разговор со мной. А она все время повторяет и повторяет... одно и то же.

– Миссис Барт?

– Да. И это так бессмысленно, – но я не могу ей толком объяснить. Я подумала, может быть, вы сумеете.

– Что она повторяет?

Изабелла присела на ручку кресла. И заговорила медленно, слегка хмурясь. Ее объяснение очень напоминало попытку путешественника описать непонятные для него обряды дикого племени:

– Она говорит о том, что случилось. Как она бросилась к майору Гэбриэлу. Говорит, что все это ее вина; что она будет виновата, если он проиграет на выборах; что будь она поосторожнее, поняла бы, к чему все приведет; что, если бы она лучше относилась к Джеймсу Барту и лучше понимала его, может быть, он и не пил бы так много; что она ужасно винит себя во всем, не спит всю ночь, думая об этом и сожалея, что поступила так, а не иначе; что если она повредит карьере майора Гэбриэла, то не сможет до конца своих дней простить себя; что во всем виновата только она. Виновата всегда и во всем.

Изабелла наконец остановилась и посмотрела на меня.

Она как будто преподносила на блюде нечто, ей самой совершенно непонятное.

Словно эхо донеслось ко мне из прошлого... Дженнифер, которая, нахмурив прелестные бровки, мужественно взваливала на свои плечи вину за все, что сделали другие.

Тогда это мне казалось одной из милых черт Дженнифер. Однако теперь, когда Милли Барт проделывала то же самое, я понял, что подобное поведение может изрядно раздражать. «В сущности, – с иронией подумал я, – разница лишь в том, чья это черта – любимого человека или просто славной маленькой женщины».

– Ну что же, – задумчиво произнес я, – по-моему, она может так чувствовать. Вы согласны?

– Нет! – Ответ был, как всегда, однозначный.

– Почему? Объясните!

– Вы же знаете, что я не умею объяснять, – с упреком сказала Изабелла. Она помолчала, а когда заговорила опять, голос ее звучал неуверенно. События происходят или не происходят. Я понимаю, что можно беспокоиться заранее...

Я видел, что даже такое утверждение для Изабеллы не было вполне приемлемым.

– ..но продолжать беспокоиться потом... О! Это все равно, что во время прогулки в поле наступить на коровью лепешку. Я хочу сказать – какой смысл только об этом и говорить всю дорогу! Сожалеть, что это случилось; сокрушаться, что вы не пошли другой дорогой; что все произошло потому, что вы не смотрели под ноги и что с вами постоянно происходят подобные глупости. Но ведь коровья лепешка уже все равно на вашем ботинке – тут ничего не поделаешь! Незачем к тому же еще и думать о ней! Есть и все остальное: поля, небо, кусты, человек, с которым вы идете. Вам придется подумать о коровьей лепешке, когда вы вернетесь домой и займетесь своими ботинками.

«Постоянные самообвинения, – подумал я, – к тому же преувеличенные, интересный предмет для размышлений.

К примеру, Милли Барт все время позволяет себе чрезмерное самобичевание. Хотелось бы знать, почему одни люди подвержены этому в большей степени, чем другие. Тереза как-то дала мне понять, что те, кто, подобно мне, стараются подбодрить человека и утешить, на самом деле оказывают не такую уж большую услугу, как им кажется. Это, однако, объясняет, почему некоторым представителям рода человеческого доставляет удовольствие преувеличивать свою ответственность за происходящее».

– Я подумала, что вы смогли бы поговорить с Милли, – с надеждой повторила Изабелла.

– Предположим, ей нравится... гм... обвинять себя, – сказал я. Почему бы ей этого не делать?

– Потому что, по-моему, это скверно для него. Для майора Гэбриэла. Должно быть, страшно утомительно постоянно уверять кого-то, что все в порядке.

«Безусловно!» – подумал я и вспомнил, как невероятно утомительна была Дженнифер. Но у нее были прелестные иссиня-черные волосы, большие серые грустные глаза и забавный, совершенно восхитительный носик...

Как знать, может, Джону Гэбриэлу нравятся каштановые волосы Милли, добрые карие глаза, и он вовсе не прочь то и дело уверять ее, что все в порядке.

– У миссис Барт есть какие-нибудь планы? – спросил я.

– О да! Бабушка нашла ей место компаньонки в Сассексе, у людей, которых она хорошо знает. Работы немного и приличная плата. К тому же хорошее железнодорожное сообщение с Лондоном, так что Милли сможет встречаться со своими друзьями.

«Очевидно, Изабелла имеет в виду Джона Гэбриэла, – решил я. – Милли влюблена в него. Возможно, он тоже немного влюблен. Пожалуй, это вероятно».