Вступились и братья.

— Что ты Ласку под мамкиной юбкой держишь? Он пусть и молодой, да умный. Пусть и ростом невелик, да смелый. Хочешь, мы за лекарством поедем?

Тут Устин уже не выдержал.

— Вы? Мало того, что вы меня на всю Москву опозорили, так еще на весь мир хотите?

— Ну, батя. Все уж забыли.

— Все забыли, да я не забыл.

— Мы можем и не спросясь отъехать. Не маленькие уже.

— Догоню. Догоню, хворостиной высеку, поперек седла брошу и домой привезу.

— Как ты нас догонишь, если дальше своего носа ничего не видишь?

Вот на этом месте Устин рассердился по-настоящему. Отвесил каждому по подзатыльнику и не попал. Увернулись сыны.

— Хитрые стали?

— Ага.

Батя задул свечки и задернул занавеску.

— Вот теперь держитесь.

Зимние ночи на Руси темные. Да в новолуние. На равных получилось. Что отец ничего не видит, что сыновья. Накостылял Устин Петру и Павлу от всей души. И кулаком бил, и стулом, и столом. Устал.

— Я вам отъеду, не спросясь. Я вам так отъеду, мало не покажется. Ишь какие! Вас за лекарством посылать? Вы лекарство-то хоть одно в жизни видели? Дохтуру в глаза глядели? Вы же до первой бабки доедете, да помета заячьего мне привезете.

— А что заячий помет? — удивился Петр, — Он ядреный, он проймет.

— Ты пробовал? — удивился Павел.

— Нет. Бабки говорят.

— Я вас насквозь вижу! Прогуляете все деньги до копейки, и коней пропьете, и штаны последние снимете! Вам бы только с моих глаз подальше отойти!

— На два аршина?

— Я те покажу над батькой глумиться! Ласка пусть едет! Дал же Бог детей, прости Господи.

Посудили-порядили и сошлись на том, что за микстурой для глаз Ласка поедет один, без братьев, и после Великого Поста и Пасхи.

В немецкой слободе, да и у поляков с литвинами Ласка разузнал, что ближайший кладезь медицинских знаний это университет в Кракове, докуда от Москвы больше месяца пути. Лучше всего ехать через Смоленск, Минск и Сандомир, но можно сделать крюк через Вильно и Варшаву. В больших городах бывают хорошие лекари. А алхимики только в больших городах и бывают.

По пути можно бы было поискать лекарей и алхимиков при дворах магнатов. Острожские, Гаштольды, Радзивиллы, Сангушки, Потоцкие, Сапеги, Чарторыйские могли себе позволить разные диковины, которые и у короля не всегда есть. Вовсе не обязательно околачивать пороги самих магнатов. Достаточно узнать, хорош ли у ясновельможного пана дохтур, а если хорош, то на лечебные темы с дохтуром и говорить.

К Острожским батя ехать строго-настрого запретил. Покойный гетман Константин Острожский прославился подлым предательством. Проиграл битву на реке Ведроши князю Даниилу Щене, сдался в плен, под поручительством митрополита Симона дал присягу великому князю Василию, года не прослужил и сбежал в Литву. И ладно бы воевал только с татарами, но воевал и с Русью, морда иудина. Не иначе черту душу продал, чтобы из плена на свое место вернуться.

Старший сын Острожского Илья в прошлом году женился. Тут-то черт и взял свое. Жених выступил на конном турнире в день своей свадьбы. Не кто-нибудь, а сам королевич Сигизмунд Август выбил его из седла, да так, что Илья ушиб себе при падении какую-то требуху в брюхе, полгода проболел и умер. Красавица-жена после смерти мужа родила дочь. Младший сын гетмана Константина пока в ратный возраст не вошел, и сплетники гадали, ограничится нечистый мужским потомством по старшей линии или погубит весь род.

К Радзивиллам в Вильно батя тоже заглядывать не советовал, хотя иудами их не ругал и отзывался с уважением. Виленский каштелян Юрий Радзивилл по прозвищу Геркулес постоянно воевал с Москвой и считался достойным противником.

Насчет Гаштольдов и прочих батя сказал действовать по обстоятельствам. В гости не напрашиваться, от приглашений не отказываться. Станислав Гаштольд, в отличие от своего умершего прошлой осенью отца, пока что не прославился ничем, а кто в остальных польских родах сейчас старший, батя не вспомнил, значит, и зла на них не держал.

Карты у Ласки не было, да и карты тех времен давали самое общее представление о расположении городов и дорог. Зато он умел спрашивать дорогу. Устин, вернувшись аж через Новгород из татарского плена, настаивал, чтобы сыновья учили иностранные языки. Поэтому все трое могли объясниться и по-татарски, и по-польски, а Ласка даже по-немецки и по латыни, потому что часто ездил в немецкую слободу водку свою продавать. Русские люди водку бесхитростно пили, а немцы что только не ней не бодяжили, и наружные лекарства, и внутренние, и чуть ли не всякие колдовские штуки.