Она была сестрой доктора Кеннеди, того, что все время советовал мне удалить аденоиды.

Миссис Кимбл сделала паузу, переворачивая жарящуюся картошку. Джим Кимбл, шумно фыркая, вытер лицо полотенцем.

— Газета, понятное дело, старая, — продолжала миссис Кимбл, посмотрев на число. — Недельной давности, а то и больше. Не пойму я что-то, зачем им это понадобилось. Как ты думаешь, Джим, может, тут удастся заработать?

— Хм! — опять невозмутимо буркнул мистер Кимбл.

— Наверное, речь идет о завещании или о чем-то в этом духе, — предположила его супруга. — История-то давняя.

— Хм!

— Это же все произошло лет восемнадцать назад, а то и больше… Хотела бы я знать, зачем кому-то понадобилось старые дела ворошить. Ты не думаешь, Джим, что здесь замешана полиция?

— С чего бы это вдруг? — спросил мистер Кимбл.

— Ну ты же помнишь, какое у меня обо всем этом было мнение, — с таинственным видом ответила миссис Кимбл. — Я же тебе рассказывала, когда мы гуляли в выходные. Говорили, что она сбежала с каким-то мужчиной. Но ведь мужья, которые избавляются от своих жен, всегда преподносят такое объяснение. Можешь быть уверен, без убийства здесь не обошлось. Я в ту пору так тебе и сказала, и Эди я тоже сказала, только она мне ни на грош не поверила. Воображение у нее начисто отсутствовало. Вспомни об одежде, которую хозяйка якобы с собой забрала… Ну так концы-то с концами не сходились. Ты понимаешь, куда я клоню? Чемодан исчез, и саквояж исчез, и одежды столько пропало, сколько можно в них уложить, только не та это была одежда. Я Эди так и сказала: «Можешь мне поверить, — я ей говорю, — не иначе как хозяин ее пришил и в погребе закопал». Насчет погреба я, правда, ошиблась, потому что Леони — швейцарская нянька — что-то из окна видела. Она в тот вечер со мной в кино пошла, хотя ей из дома отлучаться и не разрешалось. Это я ее уговорила. Девчушка-то, я ей сказала, по ночам отродясь не просыпается. Послушная была девчоночка, чистый ангел. «Мадам в детскую никогда вечером не поднимается, — я ей говорю. — Никто и не узнает, что ты со мной вышла». Ну, она и согласилась. А когда мы вернулись, в доме бог знает что творилось. Хозяин, явно не в себе, спал в маленькой спальне, а при нем доктор сидел. Про одежду стал мне вопросы задавать, ну а мне в тот момент все нормальным показалось. Я думала, она и впрямь с тем женатым сбежала, она по нему с ума сходила. Эди все боялась, что нас к делу о разводе припутают, и молилась, чтобы обошлось без этого. Да как же его звали?.. Все никак не припомню. На «М», что ли, его фамилия начиналась… или на «Р»? Память-то у меня уже не та, Господи…

Мистер Кимбл вышел из закутка и, не обращая внимания на болтовню жены, осведомился насчет ужина.

— Сейчас картошку выну… Обожди минутку, я другую газету возьму. Эту лучше сохранить. Чего сейчас полиции этим заниматься? Времени-то вон сколько прошло. Может, юристы какие… Глядишь, и деньги выдадут. Там, правда, о награде не пишут, но мало ли что… С кем бы мне на этот счет посоветоваться?.. Адрес, куда писать, есть, только не уверена я, что мне стоит соваться… Не люблю я с лондонскими дело иметь… А ты что скажешь, Джим?

— Хм! — буркнул мистер Кимбл, с вожделением взирая на рыбу и жареную картошку.

На этом разговор и закончился.

Гвенда посмотрела на Уолтера Фейна, сидевшего перед ней за письменным столом красного дерева.

Это был мужчина лет пятидесяти, с выражением усталости на мягком и невыразительном лице. «Случайно встретив его на улице или в гостях, я и не вспомню, кто это», — подумала она. Выражаясь современным языком, ему не хватало индивидуальности. Речь его была неторопливой и приятной; при разговоре он тщательно подбирал слова. «Вероятно, весьма компетентный юрист», — решила Гвенда.

Она внимательно оглядела кабинет и пришла к выводу, что он вполне подходит Уолтеру Фейну. Добротная старая мебель викторианской эпохи. На полках вдоль стен лежали папки с именами влиятельных лиц графства: сэр Джон Вавасур-Тренч, леди Джессоп, Артур Фукс, эсквайр…

Большие окна со скользящими рамами и грязноватыми стеклами выходили на задний двор. Гвенда не заметила в обстановке ничего ни элегантного, ни современного, но и убогой ее назвать нельзя было. Обычный рабочий кабинет, загроможденный папками и заваленный бумагами; на полке теснились юридические справочники. Он явно принадлежал человеку, который точно знает, где находится то, что ему нужно.

Перо Уолтера Фейна перестало скрипеть по бумаге. Губы расплылись в приятной улыбке.

— Что ж, мне все ясно, миссис Рид, — сказал он. — Это очень простое завещание. Когда вам будет угодно прийти подписать его?

Гвенда предложила ему самому назначить дату: она не торопится.

— Вы знаете, — добавила она, — мы купили здесь дом. Хиллсайд.

Уолтер Фейн посмотрел на сделанные им записи.

— Да, вы дали мне ваш адрес…

Его интонация ничуть не изменилась.

— Это прекрасная вилла, — продолжала Гвенда. — Она нам очень нравится.

— Рад за вас, — улыбнулся Уолтер Фейн. — Она стоит на берегу моря?

— Нет. Кажется, раньше она называлась Сент-Кэтрин. Юрист снял пенсне и, опустив глаза, начал протирать стекла шелковым платком.

— Ах да! Это на Лихэмптонской дороге?

Он поднял голову, и Гвенда подумала, что люди, обычно носящие очки, меняются, когда их снимают. Взгляд серых, очень светлых глаз Уолтера Фейна казался совершенно беззащитным, устремленным в никуда. «Из-за этого-то взгляда, — подумала Гвенда, — его лицо и кажется совершенно невыразительным».

Фейн надел пенсне и спросил:

— Если я не ошибаюсь, вы сказали мне, что, выйдя замуж, уже составили завещание?

— Да. Но оно включало в себя дарственные некоторым моим родственникам в Новой Зеландии, которых теперь уже нет. Вот я и подумала, будет проще составить новое завещание, тем более что мы с мужем намерены остаться в Англии.

Адвокат кивнул:

— Вы приняли очень разумное решение. Что ж, мне все ясно, миссис Рид. Не угодно ли вам зайти послезавтра к одиннадцати часам? Вас это устроит?