— Короче, пошел… И все проиграл, — догадалась Тася.

— Точно. Но это не вся беда — отыграться хотел, брюнетик против меня уж больно задиристый стоял и арию Фигаро насвистывал.

— А ты бы ему спел! — Тася радовалась, что никакой другой нет. Есть проигрыш — ерунда.

— Петь я не стал, поскольку он меня ободрал как липку. Что делать? Пошел в ломбард и заложил твой браслет. Слегка отыгрался… Но не фартило мне, Таська! — Он в сердцах загасил окурок.

— Фу… Миш, ну зачем браслеткой было рисковать, сам же говорил — твой талисман, — огорчилась такому повороту Тася.

— И я так думаю, себя последними словами костерю. Иду к поезду злой и расстроенный вдрызг. И вдруг вижу… Думаешь кого? Константина нашего! Двоюродного брата. Отдал ему квитанцию и умолял выкупить вещицу. Выкупить и передать Варе. Они же часто в Москве видятся.

— Ну прости-прощай наш талисман… — насупилась Тася. Михаил завелся:

— Ты что, Косте и Варе не доверяешь?

— Так времена какие, Мишенька? Сегодня был ломбард, а завтра и след простыл…

Так могло случиться и случалось в те годы сплошь и рядом. Но браслет вернулся. Через три года Варя передала его Мише с нотациями за безалаберное поведение. Но ведь вернулся! И это возвращение талисмана оказалось символическим.

Вскоре Михаила направили в перевязочный отряд на линию боев. Утром, явившись к госпиталю, Тася и Михаил увидели арбу с возницей в лохматой папахе. Вытащив из соломы на дне винтовку, он протянул ее Михаилу:

— Отстреливаться будете. В кукурузных полях ингуши прячутся. Им пострелять — одно удовольствие. — Он хлестнул лошаденку вожжами, арба заскрипела по брусчатой мостовой.

Кукурузные поля начинались прямо за городом. Тася смотрела во все глаза, не шевелятся ли макушки низкорослых, покрытых белой пылью зарослей, не блеснет ли среди жухлых листьев зоркий кавказский глаз. Доехали благополучно. Доктора приняли в отряд.

«В плоском Ханкальском ущелье пылят по дорогам арбы, двуколки. Кизлярогребенские казаки стали на левом фланге, гусары на правом. На вытоптанных кукурузных полях батареи. Бьют шрапнелью по Узуну. Чеченцы как черти дерутся с “белыми чертями”. У речонки, на берегу которой валяется разбухший труп лошади, на двуколке треплется краснокрестный флаг. Сюда волокут ко мне окровавленных казаков, и они умирают у меня на руках.

Грозовая туча ушла за горы. Льет жгучее солнце, и я жадно глотаю смрадную воду из манерки. Мечутся две сестры, поднимают бессильно свесившиеся головы на соломе двуколок, перевязывают белыми бинтами, поят водой.

Пулеметы гремят дружно целой стаей.

Чеченцы шпарят из аула. Бьются отчаянно. Но ничего не выйдет. Возьмут аул и зажгут».

Так описан этот эпизод в «Необычайных приключениях доктора».

Не запечатлена в отчетливо прописанной картине лишь Тася. Она была рядом, помогала переворачивать раненых, наполняла шприцы.

— Вы, медсестра, откуда? Почему не в форме? — К Тасе подошла женщина-врач в пенсне на сухом, желтом лице.

— Это моя жена. Она помогает мне, — объяснил ситуацию Михаил начальнице перевязочного пункта.

— Я хотела вас попросить разрешить мне остаться… Образования медицинского у меня нет. Но я опытная, на фронте с Михаилом работала, — затараторила Тася. Женщина в белом халате посмотрела на нее с явным пренебрежением, головой качнула возмущенно:

— Ну, милая! Куда ж вы без образования? Дома сидите.

— Я жена доктора. Сейчас лишние руки не помешают, — не сдавалась Тася, которой от мысли, что она оставит тут Михаила одного, становилось плохо.

— Уж извините, голубушка, но с женами на военные точки ездить не полагается, — не смилостивилась начальница. — Обстановка военная, может бой завязаться. Ваш муж — военный врач, я имею институтское образование и работаю по демобилизации. — Она поправила переносье пенсне. — Добра вам желаю, поймите меня правильно.

На обратном пути Тася хмурилась:

— Опять я не нужна.

— Глупая, ты мне очень нужна, мне. Сиди в городе и жди. А я буду знать, что должен вернуться живым.

Обстановка на фронте накалялась с каждым днем. Булгакову пришлось дежурить на перевязочном пункте ночами.

Помогая изувеченным людям, Михаил все меньше понимал, за что и с кем он сражается. Обидно умереть вот так — непонимающим, непонятым. Не успев израсходовать силу, ниспосланную свыше. Не силу кулаков или пули — силу слова. Чем круче затягивался узел событий, тем сильнее было желание запечатлеть происходящее.

«Ночь нарастает безграничная… Тыла нет. И начинает казаться, что оживает за спиной дубовая роща. Может, там уже ползут, припадая к росистой траве, тени в черкесках. Ползут, ползут… И глазом не успеешь моргнуть: вылетят бешеные тени, распаленные ненавистью, с воем, с визгом и… аминь!..

…Да что я, Лермонтов, что ли! Это, кажется, по его специальности? При чем здесь я?

Заваливаюсь на брезент, съеживаюсь в шинели и начинаю глядеть в бархатный купол с алыми брызгами. И тотчас взвивается надо мной мутно-белая птица тоски. Встает зеленая лампа, круг света на глянцевых листах, стены кабинета… Все полетело верхним концом вниз и к чертовой матери! За тысячи верст на брезенте, в страшной ночи. В Хан-кальском ущелье».