Шрифт:
Обливаясь потом, в духоте, я сидел в первом ряду и слушал, как докладчик рвал на Пушкине в клочья белые штаны. Когда же, освежив стаканом воды пересохшее горло, он предложил в заключение Пушкина выкинуть в печку, я улыбнулся. Каюсь. Улыбнулся загадочно, черт меня возьми! Улыбка не воробей?
— Выступайте оппонентом!
— Не хочется!
— У вас нет гражданского мужества.
— Вот как? Хорошо, я выступлю!
И я выступил, чтобы меня черти взяли! Три дня и три ночи готовился. Сидел у открытого окна, у лампы с красным абажуром. На коленях у меня лежала книга, написанная человеком с огненными глазами…
Говорил Он:
Клевету приемли равнодушно.
Нет, не равнодушно! Нет. Я им покажу! Я покажу! Я кулаком грозил черной ночи.
И показал! Было в цехе смятение. Докладчик лежал на обеих лопатках. В глазах публики читал я безмолвное, веселое:
— Дожми его! Дожми!
…Но зато потом!! Но потом…
Я — “волк в овечьей шкуре”. Я — “господин”. Я — “буржуазный подголосок”…
…Я уже не завлито. Я — не завтео.
Я — безродный пес на чердаке. Скорчившись сижу. Ночью позвонят — вздрагиваю.
…О пыльные дни! О душные ночи!»
Тася, сидевшая в первом ряду, видела, как бесновались молодые поэты, громившие Пушкина. Некоторые даже выскакивали на сцену и пытались порвать стоящий на треноге портрет поэта, смахивавшего в изображении местного художника на Ноздрева. Грозили кулаками сидевшим на сцене за столом, покрытым зеленым сукном, Булгакову и его «приспешницу» — адвокату Борису Робертовичу Беме, вызвавшемуся помогать в борьбе за любимого поэта.
В зале завязалась потасовка между сторонниками докладчиков и преобладающей массой противников. Защита Пушкина имела тяжелые последствия для всей художественной организации. Комиссия, ревизовавшая в октябре 1921 года подотдел искусств, пришла к выводу о полном развале работы.
«Чаша переполнилась. В двенадцать часов приехал новый “заведывающий”.
Он вошел и заявил:
— Па иному пути пайдем! Не нады нам больше этой парнографии: “Горе от ума” и “Ревизора”. Гоголи. Моголи. Свои пьесы сачиним.
Затем сел в автомобиль и уехал.
Его лицо навеки отпечаталось у меня в мозгу».
10
— Денег нет, Миша без работы, — тихо жаловалась Тася жене Слезкина. Ирина недавно родила сынишку, прямо после спектакля «Горе от ума», в котором играла Лизу.
— Ау нас разве лучше? Театр закрыли, Юрку отовсюду выгнали. — Молодая мать прислушалась к писку новорожденного за занавеской — в крошечной комнате, занимаемой супругами. — Но Юра Сашеньку просто обожает. Я долго колебалась, сделать ли аборт. Ситуация-то дикая. Муж ни в какую, встал стеной: «Рожай!» И все тут.
— По всему видно, как Юра тебя любит. Смотрит такими глазами — словно у вас медовый месяц только начался.
— И у вас семья крепкая. Несмотря ни на что… — Ирина, конечно, была в курсе романов Булгакова.
— Именно «не смотря». Вот и стараюсь не обращать внимания, хотя я жутко ревнивая — прямо внутри иногда все кипит! Только и без ревности проблем хватает, чтобы локти грызть. Еще кусок цепочки съели. — Тася бережно снимала мундир с корявой картофелины. — Что ж будет, а?
— Ой, не говори. Самой страшно. У вас хоть детей нет. А тут… — Слезкина опустилась на табурет и, всхлипнув, спрятала лицо в ладонях. — Задумаешься — жуть берет. Прямо психованная стала. Соль в спичечной коробке серая. Возьми на полке.
Пока женщины готовили винегрет с постным маслом, мужья-писатели скорбно беседовали в жаркой, несмотря на поздний час, комнатушке.
«Луна в венце. Мы с Юрием сидим на балконе и смотрим в звездный полог. Но нет облегчения…
Через балконную дверь слышен непрерывный тоненький писк. У черта на куличках, у подножия гор, в чужом городе, в игрушечно-зверино-тесной комнате, у голодного Слезкина родился сын. Его положили на окно в коробку с надписью: “M-me Marie. Modes et Robes”.
И он скулит в коробке…
Когда затихает писк, идем в клетку.
Помидоры. Черного хлеба не помногу И араки. Какая гнусная водка' Мерзость! Но выпьешь, и — легче.
…До бледного рассвета мы шепчемся. Какие имена на иссохших наших языках!
Какие имена! Стихи Пушкина удивительно смягчают озлобленность души. Не надо злобы, писатели русские!
Только через страдания приходит истина… Это верно, будьте покойны! Но за знание истины ни денег не платят, ни пайка не дают. Печально, но факт».