– Будь тебе тридцать лет, ничего этого не случилось бы.

– Ты не ответила на мой вопрос.

– Будь ты моим ровесником, я бы притворилась счастливой, притворилась бы, что для меня очень важна моя карьера, твоя карьера, наша жизнь; я притворялась бы так, как притворяюсь со всеми своими знакомыми. Не притворяться – непосильная для меня задача, мне это трудно, меня это пугает, поскольку мои координаты всегда зависят от того, кем я должна быть, а не кто я есть; что я должна иметь, а не чего желаю на самом деле; зависят от той жизни, которую я вижу, а не той, о которой на самом деле грежу. Ты для меня кислород, а я дышала метаном.

Мы лежали поверх одеяла, которое, как она сказала, возможно, никогда не стирали.

– Представляешь себе, сколько людей лежали на нем такие же голые и потные, как мы сейчас?

Мы со смехом отбросили эту мысль. Потом, ничего не говоря, приняли душ впервые с тех пор, как встретились в поезде, оделись и пошли на встречу с Элио.

Элио стоял у входа в отель. Мы обнялись, и, когда я отпустил его, он понял, что незнакомая девушка рядом неслучайно вышла из отеля одновременно со мной. Миранда тут же протянула ему руку, и они обменялись рукопожатиями.

– Я Миранда, – представилась она.

– Элио, – ответил он. Они улыбнулись друг другу.

– Я о тебе наслышана, – сказала она. – Он только и делает, что говорит о тебе.

Элио засмеялся:

– Он наверняка все нафантазировал, обо мне нечего толком рассказывать.

Пока мы шли по мощеному дворику, Элио вопросительно посмотрел на меня, как бы спрашивая: «Кто она?» Миранда перехватила его взгляд и пояснила:

– Я девушка, которую он подцепил вчера в поезде и затащил в постель.

Элио несколько неловко засмеялся. Тогда она добавила:

– Если бы ты вчера ждал его на Термини, сегодня я бы не стояла здесь и не рассказывала тебе об этом. – Она достала фотоаппарат и попросила нас встать у ворот. – Хочу сделать снимок.

– Она фотограф, – объяснил я, чуть ли не извиняясь.

– Ну так что, чем займемся? – спросил мой сын, немного растерявшись и не зная, как быть дальше.

Миранда сразу же оценила ситуацию.

– Я знаю, что вас двоих ждут ваши вигилии, и не хочу вмешиваться, – сказала она, подчеркивая слово «вигилии», чтобы показать, что ей уже знаком наш семейный жаргон. – Но я могу составить вам компанию и клянусь, что не произнесу ни слова.

– Только обещай не смеяться над нами, – попросил Элио, – потому что мы и правда смешные.

Из-за того что мы шли вот так – вместе и все же не совсем, – между нами сохранялась некоторая неловкость. Я старался идти в ногу с Мирандой, но боялся, что сын решит, что из-за нее его место в моей жизни каким-то образом изменилось или уменьшилось; однако через несколько шагов я вдруг поймал себя на том, что иду намного ближе к нему, едва ли не пренебрегая ею. А еще я беспокоился, что ее присутствие его обижает; что он хотел поговорить со мной о важных личных делах. Да и вообще – вдруг он не был готов с нею встретиться, тем более так внезапно?..

Он, видимо, заметил, как неловко я себя чувствую, и тактично пошел впереди. Я знал, что он делает это намеренно, из уважения к ней, потому что обычно мы с ним гуляли бок о бок. Если между нами тремя и возникло напряжение, он помог его развеять и восстановить дух товарищества. Мост мы перешли вместе.

Мы подумывали о том, чтобы пойти пешком на Протестантское кладбище, но было облачно, и дело близилось к вечеру. Я сказал, что на этом кладбище прекрасно солнечным утром буднего дня, а не субботним днем, когда там полно народу. Поэтому мы решили повторить нашу прогулку по виа Джулия и направились в кафе, знакомое нам всем.

По дороге я спросил Элио, что он играл накануне вечером, и он сказал, что исполнял ми-бемоль мажорный и ре-минорный концерты Моцарта с оркестром из Любляны. Ему пришлось готовиться всю ночь перед концертом и в день самого концерта, но все прошло очень хорошо. В субботу днем у него еще один концерт в Неаполе.

– Так с какой вигилии мы начнем сегодня? – поинтересовалась Миранда. – Или это будет сюрприз?

Я снова забеспокоился, что вигилии – это только наше личное дело и третий человек здесь не нужен. Чтобы разрядить обстановку, я сказал сыну, что смухлевал и уже провел с Мирандой одну вигилию: показал ей квартиру на третьем этаже по улице Рома Либера, где жил, когда был молодым преподавателем.

– Цыпочка с апельсинами? – вспомнил он.

Мы втроем рассмеялись.

– А как же вигилия на виа Маргутта? – полюбопытствовала Миранда.

– Да, есть такая, но давай сегодня туда не пойдем.

– Вообще-то кафе, куда мы направляемся, тоже в своем роде вигилическое, – заметил Элио.

– А чья это вигилия, твоя или Сэми? – спросила она.

– Ну, мы точно не знаем, – сказал я. – Сначала Элио, но из-за того, что я все время приходил туда с ним, стала и моей и в конце концов нашей общей. Так что можно сказать, что мы переписали воспоминания друг друга. Вот почему возвращение сюда – нечто крайне важное, нечто такое, что даже я, профессор, не в силах описать словами. А теперь, Миранда, ты тоже участвуешь в этих вигилиях.