Шрифт:
«Значит, ты возвращаешься, да?»
«Откуда ты знаешь?»
«Я знаю, Элио. Когда?» — спрашивает Элио.
«Через пару недель».
«Я хочу, чтобы ты приехал».
«Уверен?»
«Абсолютно».
«Я не подъеду к дому по тенистой аллее, как планировал. Самолет приземлится в Ницце».
«Тогда я встречу тебя на машине. Будет позднее утро. Как и в первый раз».
«Ты помнишь».
«Помню».
«И я хочу увидеть мальчика».
«Я тебе говорил, как его зовут? Отец назвал его в твою честь. Оливер. Он тебя не забыл».
Будет жарко, и негде спрятаться от солнца, и повсюду будет пахнуть розмарином. И я узнаю воркование горлиц, а за домом увижу поле дикой лаванды и подсолнухов, поднимающих к солнцу свои большие одурманенные головы. Бассейн, теннисный корт, шаткая калитка, ведущая к каменистому пляжу, звук точильного камня днем, бесконечный стрекот цикад, я и ты, твое тело и мое.
Если он спросит, надолго ли я приехал, я скажу ему правду.
Если он спросит, где я планирую спать, я скажу ему правду.
Если он спросит.
Но он не спросит. Ему не придется. Он уже знает.
Da Capo[31]
– Почему Александрия? – спросил Оливер, когда мы остановились на набережной, глядя, как солнце садится за волнорезом в наш первый вечер в этом городе. Вдоль береговой линии невыносимо несло рыбой и застоявшейся водой, однако мы продолжали стоять на дороге напротив дома наших греческих хозяев в Александрии, глядя туда, где, по преданиям, когда-то располагался древний маяк. Правда, наши хозяева, семьи которых жили здесь уже восемь поколений, настаивали, что маяк мог находиться лишь там, где теперь возвышается крепость Кайт-бей. Но наверняка этого никто не знал. Между тем заходящее солнце слепило нам глаза и окрашивало горизонт широкими мазками – но не розовыми или приглушенно-оранжевыми, а ярко-мандариновыми. Ни один из нас раньше не видел небес такого цвета.
Вопрос «Почему Александрия?» мог иметь множество самых разных значений: от «Почему это место сыграло такую важную роль в истории Запада?» до капризного «Почему мы приехали именно сюда?». Я хотел ответить: «Потому что все, что важно для нас обоих, – Эфес, Афины, Сиракузы, – вероятно, закончилось здесь». Я думал о греках, об Александре и его любовнике Гефестионе, об Александрийской библиотеке и Гипатии и, наконец, о Кавафисе, греческом поэте-модернисте. И все же я знал, почему он спрашивает.
Мы оставили дом в Италии ради трехнедельного круиза по Средиземному морю. Наш корабль пришвартовался в Александрии на две ночи, и мы наслаждались последними днями путешествия перед возвращением домой. Нам хотелось побыть наедине. В доме было слишком много народу: моя мать, переехавшая к нам (она больше не могла подниматься по лестнице, поэтому жила на первом этаже в соседней комнате); потом ее сиделка; потом Миранда, которая в перерывах между путешествиями занимала мою старую спальню; и, наконец, маленький Олли в комнате рядом, когда-то принадлежавшей моему дедушке. Мы же расположились в родительской спальне, и ночью, стоило даже кашлянуть, – и все это слышали.
Да и вообще в Италии оказалось не так легко, как мы поначалу рассчитывали. Мы знали – все будет иначе, но не вполне сознавали, что стремление броситься, словно в омут с головой, в те отношения, которые сложились между нами много лет назад, может обнажить нашу неготовность оказаться вместе в постели. Да, мы были в том же доме, где все началось, – но остались ли мы прежними? Он попытался возложить вину на усталость после перелета, и я ему позволил; он отвернулся к стене, а я выключил свет, прежде чем раздеться. Я ошибочно принял свой страх разочароваться за внушающий куда большие опасения страх разочаровать его. Когда Оливер наконец повернулся ко мне, я понял, что думает он о том же.
– Элио, я двадцать лет не занимался любовью с мужчиной, – сказал он и, смеясь, добавил: – Я, наверное, уже забыл, как это делается.
Мы надеялись, что желание поможет нам преодолеть застенчивость, но по-прежнему испытывали неловкость. В какой-то миг в темноте, ощущая повисшее напряжение, я даже предложил поговорить, рассчитывая, что так мы сможем от него избавиться. Неужели я, сам того не желая, веду себя слишком отстраненно? Нет, вовсе нет, – ответил он. Я капризничаю? Капризничаю? Нет. Тогда что такое?
– Время, – ответил он и, по обыкновению, больше ничего не добавил.
Ему нужно время? – спросил я, почти готовый отодвинуться от него на другой конец кровати. Нет, ответил он. Я не сразу понял, но он имел в виду, что прошло слишком много времени.
– Просто обними меня, – вдруг сказал я.
– И посмотрим, куда это приведет? – тут же парировал он, пропитывая каждое слово иронией. Он явно нервничал.
– Да, и посмотрим, куда это приведет, – повторил я. Я вспомнил, как пять лет назад приехал к нему в университет и он дотронулся до моей щеки ладонью. Я бы без раздумий переспал с ним тогда, если бы он попросил. Так почему он не попросил?