– Вы ведь не пойдете в таком виде на улицу, мисс Клара? – поинтересовался швейцар щебенчатым голосом.

– Я всего на минутку. Дадите ненадолго зонтик, Борис?

Поверх алой блузки на ней ничего не было.

– Я его называю Борисом, как Годунова, или Федором, как Шаляпина, или Иваном, как Грозного. Преданный, как доберман.

Он хотел подержать над ней зонтик.

– Не надо, оставайтесь в доме, Борис.

Я хотел отдать ей свое пальто. Но этот жест мог показаться слишком самоуверенным. Чтобы не создавать суеты и не показаться навязчивым, я решил: пусть мерзнет в своей прозрачной блузке. Потом, поддавшись порыву, снял пальто и накинул ей на плечи – навязчивость-привязчивость, ну и наплевать. Мне было приятно.

Опираясь на мою руку и держа над нами обоими громадный зонт Бориса, она прошла мимо памятника Францу Зигелю – оба мы замедлили шаг на лестнице, засыпанной снегом. Я здесь когда-то каталась на сноуборде, сказала она.

Тихая пустынная Риверсайд-драйв, занесенная снегом, сделалась такой узкой, что напомнила мне о проселке, ведущем к соседнему лесу, – тянется себе на много миль, через соседнюю деревушку, рядом с которой господская усадьба. Можно встать посреди проезжей части и не думать про машины – как будто в такие ночи более дружелюбный, несуетливый Манхэттен, прямо из детской книжки, вырастает до размеров настоящего и набрасывает чары на свои суровые черты.

Автобусная остановка находилась напротив.

– Боюсь, ждать тебе придется немало, – сказала она.

Сняла мое пальто, вернула, протянула руку, пожала мою.

Я – Клара. Рукопожатие.

Пальто никогда не будет прежним.

В моем пальто осталась частица ее.

Нет, иначе: часть меня остается с ней.

Или не ради этого я заставил ее его надеть?

Поправка: во мне ее больше, чем меня самого.

Да, вот в чем дело. Во мне ее больше, чем меня самого.

И неважно, если я теперь принадлежу ей, я не против. Если она прочитала мои мысли, потому что побывала в моем пальто, и способна теперь озвучивать их самостоятельно, одну за другой, мне все равно. Если она знает все, что я знаю, плюс то, что мне еще предстоит узнать или никогда не суждено узнать, мне все равно. Все равно, все равно.

Скоро я поймал себя на том, что перехожу улицу. Она постояла немного, будто чтобы убедиться, что со мной все в порядке, – левая рука лежала наискось груди и сжимала ребра справа, показывая, что она того и гляди превратится в глыбу льда, но все-таки еще подождет. Меня подмывало сказать: «Давай вернемся, слишком холодно, вернемся на вечеринку». Я знал, что она рассмеется – надо мной, над предложением, над чистой радостью такой мысли. Попроси меня попросить тебя вновь подняться наверх. Попроси меня – увидишь, как я отвечу.

А потом, удерживая в правой руке гигантский зонт, она умудрилась кратко махнуть мне на прощание левой, повернулась кругом и зашагала к дому, подобно владельцу поместья, который любезно проводил гостя до небольшой неприметной калитки, и скрытый колокольчик звякнул на прощание, когда калитка за ним захлопнулась.

Вот подойдет автобус, и я специально сяду как можно ближе к входной двери, напротив водителя, чтобы следить, как передо мной разворачивается вид – так же, как следил в начале этого вечера, но в обратном направлении. Мне уже хотелось возвращаться на этом автобусе снова и снова, бог ведает сколько месяцев. Садиться бы в него в воскресенье утром, в субботу днем, в пятницу вечером и в четверг вечером. Садиться в снегопад, под весенним солнцем, возвращаться вечерами в позднюю осень, когда отсветы заката еще играют на фасадах зданий на Риверсайд-драйв, и думать про то, как Клара пишет свой диплом по фолиям, как Клара рассуждает со мной на балконе о Теанек и «Белых ночах» – и луч прожектора вращается над Манхэттеном. Поездка в автобусе станет частью моей жизни. Потому что вести она будет вот к этому дому или каждый раз проходить мимо него и напоминать, что теперь я в любой момент могу выйти двумя остановками дальше, в баснословную пургу, и зашагать вспять на рождественскую вечеринку, где имя мое навеки вписано карандашом в список гостей. Наверное, я буду садиться в этот автобус и через много лет после того, как Клара, Ганс, Ролло, Бэрил, Пабло и прочие уедут из Нью-Йорка, потому что, думая про эту ритуальную поездку на автобусе сквозь время, я прямо сейчас, похоже, и заставлю себя забыть о том, что Клара все еще наверху, что я так и не спросил, как пишется ее фамилия, что всегда проще думать об исчезнувших мирах, несостоявшихся дружбах и осколках празднества, чем радоваться приглашению Ганса и тому, что через семь дней я вернусь.

Прождав на остановке в одиночестве минут пять, я отчаялся. Кроме прочего, я опасался, что кто-то сверху увидит, как я жду автобуса, которого явно не будет, и сочтет меня законченным кретином.

Я поднял глаза на крышу. Каких-то четыре часа назад я сидел в этой оранжерее. Теперь она таращилась на меня как на незнакомца. Когда мы туда шли, Клара слегка раскрылась, рассказала мне про Инки и про то, как, по крайней мере на какое-то время, он сумел отключить тьму в ее жизни. Очень странная формулировка. Она вспомнилась мне сейчас. Повернись к чему-то спиной – и оно превратится в Белладжо.

Убедившись, что из-за поворота на Риверсайд-драйв не выезжает ни единой машины, я прошел мимо памятника Францу Зигелю обратно на тротуар у дома Клары, поболтался там, будто придумывая причину еще побыть поблизости, осмотрел все соседние фасады, подобно современному Иосифу – он вглядывается в вестибюли и в швейцаров, а Мария дожидается в машине, – в вящей надежде, что где-то наверху все-таки откроется окно, в безмолвной ночи прозвенит мое имя, а затем высокомерное: «Давай возвращайся наверх – ты ж там замерзнешь!»

Я представил себе, как тут же шагну обратно в здание, пренебрегу формальностями Ивана или Бориса на входе, чтобы тот, кто открыл окно, не заподозрил меня в недостатке рвения, но буду старательно сохранять рассеянный неуверенный вид человека, который согласился чисто из дружеских чувств, кинув небрежно: «Ну, так и быть, только ненадолго» – как родитель, дающий разрешение еще пять минут посмотреть телевизор.

«Сам на себя посмотри, тебе нужно срочно налить горячего. Давай помогу снять пальто», – скажут они наверху.