– С условием, что ты произнесешь: «Думал, удастся надуть Корлеоне?»

Сердце неслось вскачь.

– Чего ты только не придумаешь!

Она вскрыла три пачки печенья, разложила их парами. Если вставишь их между пальцами ног, я дотянусь туда губами и откушу от каждого, как ты там сказала: «Чего ты только не придумаешь?»

– Чаю все еще хочешь? – спросил я.

– По-быстрому, – сказала она. – Мне скоро пора.

Не знаю, что заставило меня решить, что она забыла о предстоявшей ей встрече с темидругими. Ну и дурак. И какая бестактность с ее стороны об этом напомнить. Часть моей души даже пришла к выводу, что ей приятно нарушить сложившийся ход вещей, приятно меня огорошить, приятно следить, как я поверил, что она забудет, – и тут же рывком втаскивать меня обратно в реальность и напоминать: не забыла.

При этом я знал, что приписывать ей такие побуждения – все равно что усматривать злонамеренность в буре или доискиваться умысла во внезапной кончине знакомого, с которым за два часа до того играл в теннис.

Мы вскипятили воду в микроволновке – две минуты. Потом опустили в нее пакетики с «эрл греем» – одна минута. Через семь минут чай допит. Чай «секс-был-плох». Чай-секс-был-плох, повторила она, совсем не лидийский.

А потом она встала и подошла к одному из окон, чтобы посмотреть, как снаружи истаивает очередной холодный серый зимний день. Про Ромера ничего не сказала. Я тоже.

Я оставил дверь квартиры приоткрытой и довел ее до конца коридора – там мы в неловком молчании дождались лифта. Перед прощанием мы никогда не составляли никаких планов, так было и на сей раз, вот только то, что по поводу завтрашнего дня – ни слова, сгустило воздух, придало неестественный, почти зловещий оттенок нашему молчанию, как будто мы скрывали не нежелание формализовать нашу дружбу или пересматривать ее всякий раз, как она нас сводила теснее; скрывали мы виноватое смущение людей, у которых нет намерений встречаться снова – и они отчаянно избегают разговоров на этот предмет. Когда лифт наконец приехал, мы вернулись к тому же краткому торопливому клевку в щеку.

– До скорого, – сказал я.

– До скорого, – передразнила она.

Когда дверь начала закрываться, разделяя нас, я понял, что вижу ее в последний раз.

– Гребаная дверь! – долетел до меня вопль, когда ее снова прижало дверью. Я снова забыл ей про это напомнить. Слышал, как она хохотала до самого низу.

Вернувшись к себе, я вновь оказался в той же точке нынешнего утра, в которой еще не знал, поговорим ли мы сегодня и протянет ли эта гибридная дружба еще сутки. Предвечерний час – помнится, именно про него я решил, что тут-то наконец позволю себе сломаться и позвоню, как бы сильно ни боялся, – пришел и ушел, а состояние мое – хотя я и провел с ней несколько часов – не стало лучше, чем утром, когда то решение казалось последним маяком, лакомым кусочком, оставленным напоследок, ведь потом уже ничего нет, надеяться не на что.

Я выглянул в окно. Хмарь, хмарь, хмарь.

Время пить чай, подумал я. Но мы только что выпили его вместе. Я чувствовал, как воздух сгущается – так он сгущается в расхожем представлении о Лондоне в этот безымянный предзакатный час, который может длиться от пятнадцати минут до целых суток. Время выходить. Но тебе некуда идти. Позвоню кому из друзей. Половина сейчас в отъезде. Вторая половина наверняка занята. Есть Рейчел и ее сестра, но они начнут с того, что станут шпынять меня за недостаток мужества, решимости и, главное, честности. Кроме того, какой смысл видеться с ними вновь, если не приведу познакомиться Клару.

Я решил сходить в спортзал: возьму книгу, встану на беговой тренажер, проплыву несколько дорожек, а в 19:10 окажусь там, где и собирался, вот только с ощущением, что делаю это только потому, что нет альтернативы позаманчивее. Может, поужинаю после кино – ради смеха именно в «Тайском супе». Порой недурно побыть в одиночестве.

Она разрезала авокадо на тонкие ломтики, разложила рядки зеленых полумесяцев на ломте багета, сверху – два слоя ветчины, потом сыр, потом чуть-чуть острой горчицы, слегка все это спрессовала в панини-гриле, слизала лишнюю горчицу с пальцев. «Вот, вам, Князь», – сказала она, подавая мне бутерброд на тарелке – и даже идиот понял бы, что это не просто дружба.

Но была еще и икра. Она настояла, что сама положит ее на сметану. Почему? – спросил я. «Потому что ты не умеешь». – «Ничего, справлюсь». – «Значит, потому что мне хочется».

Слова «Потому что мне хочется» прошили все защитные слои, которыми я от нее отгородился, и ударили прямо в сердце.

Середина дня прошла стремительнее, чем я ожидал. Удивило меня ощущение, что все кончилось не так плохо, как я опасался. Такое уж всяко можно пережить. Всего-то и нужно – разделаться с остаточными сожалениями, что сближение состоялось, но завершилось утратой. Переживу. Или она, подобно Иоанну Крестителю, это знак, предтеча еще худших событий и бед – вроде фотографий, которые пока еще даже не проявлены, тем более не развешаны на просушку.

Добравшись до кинотеатра, я обнаружил, что очередь короче обычного. То были не лучшие фильмы Ромера, и это подтверждала поредевшая аудитория. Купив билет, я решил взять по соседству большой кофе и, не удосужившись спросить себя зачем, прихватил еще и шоколадку. Потом – сигареты, которые она курила. Время – так мне хотелось думать – остановилось вчера вечером в кинотеатре, и теперь я, точно тренер, намеренно держу в руке секундомер, показывающий, когда завершился забег, чтобы тем самым обозначить вершинную точку недели – и года.