– Думаю, да. Но ты давай, – добавила она, подразумевая «если тебе от этого полегчает».

– Наверное, ни к чему.

«Наверное, ни к чему» – в смысле: да как хочешь.

– Скажем так: мне жаль, что ты так быстро изменилась.

Она уставилась на печенье, как ребенок, которого ругают, или как человек, который пытается выиграть время, собраться с мыслями, сформулировать подходящий ответ. Или как человек, сидящий на облаке. Мне страшно хотелось услышать, что я решительно неправ, что она со вчерашней ночи ничуть не переменилась, хватит уже вкладывать ей в рот чужие слова и заставлять ее говорить то, чего она говорить не собиралась.

– Может, таков мой ад.

– Каков твой ад?

– Вечно я всех разочаровываю.

– И винишь их в этом?

– Нет. Пожалуй, нет. Сначала подвожу к этому, а потом разочаровываю.

Судя по ее тону, подвести человека к разочарованию куда хуже самого разочарования, которое способно привести на больничную койку.

Я пристально посмотрел на нее.

– Скажи мне одну вещь.

– Что?

«Что» это она выпалила слишком поспешно, как будто пряча досадливое «ну что тебе еще» за на первый взгляд уверенным, открытым «Спрашивай-что-хочешь-мне-не-страшно-разумеется-отвечу».

– Это потому, что мы вчера не легли в постель?

– Тогда вышло бы, что я мстительная и жестокая. Это никак не связано со вчерашним.

– Тогда все даже хуже, чем я думал.

– Наверное, нас просто занесло. Или нам захотелось одного и того же – но совершенно по разным причинам.

– Твоя причина – не моя причина?

– Думаю, нет. – А потом, чтобы смягчить сказанное и при этом показать, что смягчить – не значит передумать: – А может, и да.

– И ты меня об этом предупреждала.

– Безусловно.

– И я тебе внял.

– Да.

– А потом ты мне сказала, что не стоило.

– А потом я тебе сказала, что не стоило.

– Мы окончательно запутались, да?

– Окончательно.

Я стоял перед ней, а потом вдруг положил обе ладони ей на лицо, стал поглаживать это лицо, и губы, и карие глаза, которые мне были дороже солнца, речи, всего, что есть в этой комнате и за ее пределами. Я целовал ее, зная с уверенностью, какой никогда не испытывал раньше, что она ответит с той же страстностью и беззаветностью, с какой мне хотелось поцеловать ее, и сделает это потому, что все люки между нами раскрыты настежь и в словаре нашем нет более слова «завтра». Речь пойдет о бесцельном бессмысленном сексе, безопасном и одномерном – с обычным моим сочетанием расположения и такта, а не о том, что было вчера.

Она поцеловала меня в шею, как и накануне. Мне нравилось, как губы ее движутся в такт моим, как мы сжимаем друг друга, не давая воздуху встать между нами. Мы – это стало ясно не сразу – почти танцевали. Или занимались любовью, хотя я этого и не понимал?

Я расстегнул ее блузку, рука скользнула внутрь. Впервые я прикоснулся к груди, о которой мечтал все эти дни. Она не сопротивлялась, но и не содействовала. Я отстранился. Через секунды – всего лишь секунды – она уже застегивала пуговицы.

– Не надо, пожалуйста, – попросил я. Хочу видеть тебя обнаженной, думать о тебе, когда ты уйдешь, хочу никогда, ни за что не забывать, что ты стояла обнаженной в этой комнате при гаснущем свете дня и терлась о меня, а дыхание твое пахло хлебом, и старой Веной, и булочной у твоего дома, где вчера вечером мы с тобой, только мы с тобой…

– Мне правда нужно идти.

Это я знал с самого начала. Еще внизу понял: она одета по-особому. Не просто принарядилась для долгого обеда, который, судя по всему, готова была свернуть, когда позвонила мне в больницу, а оделась для чего-то, что еще должно было произойти, но о чем она – ни слова.

И тут я понял. Она целовала меня с той же свирепостью, что и Инки, и Бэрил на вечеринке. Наверное, она просто не умела целоваться по-другому – вот почему люди клевали на это и запутывались. Ее мелкие монеты они принимали за крупные купюры. Наверное, и в постели с ней то же самое. То, что для нее было незначащим жестом – согласием, как она это называла, – для других оказывалось полной мерой, единственным-в-жизни, о чем будешь рассказывать внукам, когда они подрастут и научатся задавать вопросы про женщину, которая называла тебя именем судна.

Я подумал: а может, уже существует или скоро появится третье лицо, которому будут отправлять подробные отчеты об этом типе по прозвищу Князь, он появился после предыдущего по имени Инки, его выдоили, приласкали, выпроводили. Недалек тот день, когда и я буду оставлять ей сообщения на автоответчике, звонить ей в кино, а она будет просить того, с кем пришла, глянуть, кто это там звонит, и тихо чертыхнется, когда услышит мое полное имя. «Это Князь», – скажет она.

Хотелось причинить ей боль. Сказать что-то, от чего шрам останется на долгие годы – или хоть пристанет к коже, точно пятно или синяк, чтобы наверняка испортить ей вечер.