— Но Илья Борисович…

— Ну что, Илья Борисович?! — хмуро посмотрел на меня мой единственный друг в этом мире и наставник, отказавшийся в свое время ради любимой женщины от карьеры профессионального шулера и осевший в кондовой российской глубинке на скромной должности истопника детского дома. — Боисся? Не стоит бояться, эвон, посмотри на птах небесных, рано или поздно даже эти божьи твари прекращают носить черьвяков в гнездо, дескать, пи…дуйте на хер. Нет, ты не подумай, я тя вовсе не гоню, заходи, поболтаем, выпьем, ты — чаю со своими любимыми сливовыми подушечками, я — водочки или чифиря. Но учить мне тебя уже нечему. Единственное, что я хотел бы сказать по завершении процесса обучения, коль сел за карточный стол, держи морду кирпичом и не гоняйся за мелочёвкой, карты вскрывай лишь в тот момент, когда на кону сконцентрированы все деньги, которые ты можешь забрать, и ты уверен в том, что они уже твои. Оно, может быть, для тебя банально звучит, но как говорили древние латиняне: «Aut Caesar, aut nihil», что по нашенски означает: либо всё, либо ничего.

Меня всегда удивляла способность наставника перемежать речь человека интеллигентного весьма образованного и начитанного разного рода жаргонизмами, грубым матом и прочими словесными перлами сомнительного свойства. Сам же Илья Борисович требовал от меня абсолютно грамотной литературной речи, и при малейшей попытке украсить её каким-нибудь нецензурным вывертом, или простонародным сленгом я получал по губам и наставление, мол, на него не смотри, такого старого пня, как он уже не перевоспитать, и популярно доводил до моего сведения, что вставлять в свою речь матерные словеса и всякую кондовую местечковую хрень, годно для дворовой гопоты с четырьмя классами и тюремным коридором за плечами, но никак не грамотному амбициозному парню, коего тот воспитывает.

Неожиданно морщинистое лицо Ильи Борисовича Ананьева начало трансформироваться в какую-то гротескную маску. В какой-то момент передо мной предстала Луговская Ирина Спиридоновна, та самая «графиня», что выиграла в штос мою бессмертную душу, а потом, находясь уже в образе демона, внедрила её в тело фактически умершего сельского парнишки. Наконец и холеное лицо Луговской начало расплываться…

Во что оно могло превратиться я так и не узнал, ибо проснулся в холодном поту и крайне расстроенных чувствах. Некоторое время лежал, не осознавая, где я и что со мной. Постепенно все-таки начал приходить в себя. Тьфу ты! Экая хрень во сне привидится, аккурат перед предстоящим вылетом нашей авиагруппы на реальное боевое задание.

Ну да, я не оговорился, мы всё-таки уложились в отведенный государем императором двухмесячный срок. Более сотни самых скоростных в Российской Армии истребителей «Стриж», каждый из которых прошел серьезную модернизацию и теперь это, своего рода, летающая мини-крепость, основательно защищенная от пуль, снарядов и магии противника, способная не только ударить по наземным целям, но дать достойный отпор вражеской авиации посредством курсовых орудия и пулемета, также модифицированных посредством магии с целью усиления пробивной способности снарядов и пуль.

Каждый одаренный в составе экипажа, отвечающий за наводку и сброс боеприпасов имеет при себе три, а кое-кто и четыре перстня-артефакта, заполненных до упора авиабомбами и контейнерами с термобарическими боеприпасами.

Кстати, я как-то раньше не упомянул о специфике применения зарядов объемного взрыва. Если обычная авиабомба летит к цели традиционным способом, то есть банально мчится вниз под действием земного тяготения, падение контейнера с оксираном замедляется специальным комплексным заклинанием магии воздуха и земли, чтобы сбросивший его борт успел уйти на безопасное расстояние от эпицентра взрыва. Оно, конечно, если бомбардировка объекта происходит с высоты пяти-восьми километров, термобарический взрыв вполне безопасен для самолета, а вот на более низких высотах «Стриж» может запросто получить такого пенделя от подрыва собственной же такой бомбы, что мало не покажется, несмотря на укрепленный магией корпус и мощную силовую защиту. Но это в том случае, если бы контейнер с оксираном падал на землю без замедления.

И еще один момент, поскольку полет намечается продолжительным по времени, мне пришлось разработать специальный артефакт-подгузник. Согласитесь, будет весьма неловко, если по возвращении героя на базу от него будет нести за версту дерьмом и мочой. А так, делай свои дела прямо в комбинезон, все испражнения тут же попадут в специальный внепространственный контейнер. Впрочем, это уже весьма специфические тонкости, о которых можно было бы и не упоминать, так что прошу прощения у рафинированных эстетов, если каким-то образом зацепил их особенное восприятие реальной жизни. В качестве же своего оправдания замечу, что на войне питающихся радугами и какающих бабочками розовых пони не бывает.

По большому счету, я мог бы еще очень и очень долго распространяться о тех инновациях, которые были применены нашей группой артефакторов при подготовке бортов к полетам. Даже в том случае, если самолет будет сбит, пилот и его напарник легко опустятся на землю или воду с помощью парашюта-артефакта. При попадании на территорию противника летчики окажутся в плену. Это не критично, поскольку в этой реальности повсеместно практикуется вполне гуманное отношение к плененному противнику, особенно к офицерскому составу, принадлежащему, как правило, к благородному сословию.

Тут стоит отметить, что и у японцев нет того боевого фанатизма, что присутствовал в первой моей реальности, поскольку, в свое время, большинство хранителей самурайских традиций полегло в сражениях с исчадьями, хлынувшими потоком из прорывов иной реальности. Справедливости ради, здешние самураи в самый критический момент не бросили своих крестьян на произвол судьбы, грудью встали на их защиту. Опять же, о перипетиях первых десятилетий после появления Прорв на Японских островах можно рассказывать очень долго и очень много, так что об этом поговорим как-нибудь в другой раз.