Марлоу отвернулась и посмотрела прямо на статую. Она не догадывалась, что дрон подлетел так близко. Припыленный целомудренный взгляд женщины заполнил ветровое стекло, один пустой глаз уставился на Марлоу, другой на Хани.

— Мне очень жаль, Хани, — произнесла Марлоу. Эти слова были уместны при упоминании потерянных родителей. Но Марлоу сказала их не ради пустой формальности. Она провела всю жизнь, защищаясь от обвинений в укусе: «она меня спровоцировала, я была вынуждена, руки у меня были в буквальном смысле связаны». Но теперь, когда она повзрослела и смогла узнать точку зрения Хани, то поняла: конечно же, она была не права. Она хотела объяснить все это, уточнить, почему ей жаль, но ей помешала гордость.

— Так происходит с реальными людьми, — пожала плечами Хани. — Они болеют, забывают твое лицо, умирают, разочаровывают. — Она замолчала и отвернулась к окну. Солнце боролось с сумерками за наступающее утро, окрашивая небо вокруг медной женщины в сулящий надежду персиковый цвет. — Я никогда не сдам тебя, Марлоу, — продолжила Хани, — но считаю, что ты поступишь глупо, если не вернешься в Созвездие. Ты сбежала сюда, бросив своих фанатов, чтобы посмотреть на реальных людей? Найти настоящих родителей?

— Только одного, — поправила ее Марлоу. — Отца.

Хани нахмурилась, отвернулась от Марлоу и, сунув руку в щель между своим креслом и стенкой дрона, пошарила в кармане дверцы.

— Не знаю, не знаю, — произнесла она.

А когда повернулась к Марлоу, в руках у нее было письмо из квартиры Орлы Кадден. Во рту у Марлоу внезапно пересохло.

— Не сердись, — быстро сказала Хани. — Оно выпало у тебя из джинсов вчера вечером, когда я искала твою пижаму.

Марлоу схватила конверт, и Хани без сопротивления отдала ей письмо со счастливым самодовольством человека, который уже знал его содержание.

— Но ты не могла прочитать его, — возразила Марлоу, взглянув в лицо Хани. — Оно написано от руки.

— Слушай, это меня задевает, — вздохнула Хани. — Я слежу за тобой с детства и знаю о тебе все до мельчайших подробностей. Но ты ничего обо мне не знаешь. Я ведь только что сказала, что училась в католической школе.

Марлоу спросила:

— И какое, черт подери, это имеет значение?

Как оказалось, огромное.

Глава семнадцатая

Орла

Нью-Йорк, Нью-Йорк

2016

В тот вечер, когда Астон сжег дотла свою новую квартиру за пятьдесят девять миллионов долларов, Орла и Флосс находились в больничном крыле со стенами чахлого розового цвета и ждали в комнате, которую им выделили, чтобы их присутствие не отвлекало персонал от работы. Девушки дремали на пластиковых стульях, прислонившись друг к другу головами. Утром их разбудила сестра, и они пошли навестить Астона. Врач сказал, что ему повезло, но по его виду Орла так не сказала бы. Ли Кумон сидела у окна, гневно зыркая на них через палату.

Зазвонил телефон, и Орла даже не сразу поняла, что это ее мобильный. Она заново привыкала к его пиликанью, поскольку отключила режим без звука лишь недавно, когда травля, длившаяся несколько недель, наконец поутихла. Девушка вышла в коридор, чтобы послушать сообщение на автоответчике. Еще раньше, чем женский голос начал говорить, Орла впервые в тот день взглянула на часы на стене и поняла, кто это. Она пропустила прием у врача.

Орла уже собиралась перезвонить, чтобы записаться на другой день, но тут в коридор вышла плачущая Флосс и сунула свой мобильник под нос подруге, показывая ей имейл.

— Это от телесети, — объяснила она. — Нас официально закрыли. Я, конечно, знаю, что они приняли решение в ту самую минуту, когда девочка умерла, но… — Она кивнула в сторону палаты Астона и с горечью произнесла: — Теперь, из-за всего этого спектакля… они говорят, что сомневаются в нашем здравом рассудке.

Проходившая мимо медсестра глянула на Орлу через плечо и покачала головой, выражая бескомпромиссное осуждение всей ее сущности, словно она не имела права находиться здесь, да еще и с Флосс, и вообще жить на свете.

Орла оттолкнула телефон подруги.

— Тебе сейчас больше не о чем беспокоиться, кроме сериала? — спросила она. — Господи, тебя никогда не тошнит от самой себя?

Уязвленная Флосс икнула и заморгала.

— Что ты на меня взъелась? — гнусаво протянула она.

— Это все ненастоящее. — Орла щелкнула пальцами, схватила воздух, ущипнула что-то невидимое. — Разве ты не понимаешь? Все, что ты делаешь, — это пшик.

Флосс не вытирала слез, которые затекали в рот и катились по подбородку. Не зря она славилась, кроме прочего, уродливыми рыданиями.