Мы быстро рассредоточились по верхней и нижней обочине; разумеется, те, кто шел понизу, ничего не видели. Я поднялся на несколько метров и лег за горкой, заросшей диким тимьяном. Так я, по крайней мере, укрылся и в ста пятидесяти метрах у меня на линии прицела находился верх скалы, хотя поворота дороги видно не было. Солнце жарило, пот стекал на глаза, белые камни давали ужасную реверберацию. Я взял пригоршню земли и размазал по лбу. Ладони тут же стали сухими. Я приготовился стрелять короткими очередями. Что происходило внизу, я не видел, но предположил, что разведчики продвигались, скорее всего, ниже уровня дороги.

Когда винтовка у меня наизготове, время идет по-другому, и мне показалось, что ждал я долго. Внезапно в долине установилась тишина, а может быть, тишина стояла все это время, не знаю. Солнце будто распространяло запах тимьяна и насыщало им плотный воздух, дух, поднимавшийся от горячих камней и сухих трав, кружил голову. Я дышал глубоко и спокойно, испытывая странную смесь восторга и напряжения. Долину наполняли звуки торопливых движений, тихих шагов товарищей; порой при звяканье металла о камни я прятал голову за ароматным кустом.

На верху скалы мне почудилось шевеление, чья-то проворная тень, отблеск на каменной поверхности. Я прикинул его примерное местоположение и приготовился выстрелить, если кто-то покажется, если это не ящерица и не мираж.

Тишина нарушилась настолько неожиданно, что я аж подпрыгнул. Видимо, на дороге взорвалась граната, сухие долгие раскаты подхватило эхо, за ними сразу последовали интенсивные очереди, по крайней мере пять или шесть автоматов палили одновременно. Чуть выше слева от меня к скале карабкалась группа наших. Я не мог их прикрыть, они ползли слишком высоко. Я раздумывал, не подняться ли мне тоже, как вдруг та тень, которую я заметил, на мгновение встала, и я успел увидеть руку, вероятно бросавшую гранату и снова исчезнувшую. Черт, пока я сомневался, я ее упустил. Граната взорвалась ниже, и следом за ней началась стрельба. Я аккуратно прицелился, из-за реверберации пришлось прищурить глаз. Подождал, наверное, с минуту, силуэт высунулся по пояс, размахнулся — и я всадил в него три пули. Он вытянулся, граната покатилась по ту сторону скалы, и через три секунды там взметнулось огромное облако пыли и песка. Я закашлялся, мелкие камешки попали в глаза и рот. Скорее всего, я попал в парня, во всяком случае в руку или в плечо. Я на секунду встал и бегом поднялся метров на десять. Несколько пуль отскочили рядом. Я лег за кучкой камней. В трех метрах передо мной лежал на животе один из наших с большим черным пятном на спине. Я не спеша оценил обстановку: дорога перекрыта огнем со стороны мыса; они, вероятно, выстроили две линии укрытий и еще засели наверху. Через такой заслон пройти нелегко. Стоило чуть-чуть пошевелиться, пули рикошетили рядом и в кучу камней. Сердце учащенно билось, словно меня пригвоздили на месте, еще повезло, что не ранили. Винтовку удалось зафиксировать между камней, так можно было худо-бедно прицелиться, только угол обстрела сужался из-за верхней части выступа. Но я хотя бы рассекал надвое их линии, они не могли больше незаметно для меня переходить с одной стороны на другую. Внизу стрельба усиливалась, те, кто попытался обогнуть препятствие через нижнюю обочину дороги, атаковали. Вдруг я услышал глухой бас тяжелого пулемета за выступом — наши, вероятно, прижались к земле, как я, если их уже не скосило.

Внезапно я почувствовал жаркую волну и краем глаза увидел огненный шлейф, вслед за которым на верху выступа прогремел мощный взрыв: мимо меня пронесся реактивный снаряд. Я воспользовался взрывом, чтобы подняться еще на несколько метров по склону, в эти мгновения нужно двигаться быстро и уметь действовать не раздумывая. Я рухнул за громадными камнями — идеальным укрытием и, что еще важнее, с идеальным углом обстрела. Базука пальнула мимо, лишь раскрошив щебенку. Навести точнее они не могли, но получился хороший обманный маневр, и я предположил, что наши тоже воспользовались им, чтобы продвинуться вперед. Время от времени с другой стороны бил пулемет. Единственным способом пройти через заслон было подняться выше и напасть сверху или даже ударить с тыла, и, наверное, наш арьергард уже начал подниматься, но я-то не мог. Тем не менее, возбуждаясь во время боя, я испытывал неуемное желание двигаться. Мне не было страшно, но во рту я чувствовал странный вкус меди и пыли. Было жарко, мучила жажда. Я с нетерпением ждал, пока кто-нибудь отважится переползти через этот чертов выступ: я с удовольствием пригвоздил бы его тремя пулями в спину. Но, похоже, особого желания передвигаться они не испытывали. Я услышал очереди выше по склону, — судя по всему, ребятам удалось обойти.

Я пролежал в укрытии добрых полчаса, короче долго. Время от времени рядом рикошетили выстрелы, пули свистели над головой, они предназначались товарищам сзади. Я старался не выпускать из виду скалу, но глаза болели от пыли и солнца. Мое терпение вознаградилось: два парня в гражданской одежде попытались проползти мимо. Одному я прицелился повыше бедра — в яблочко! — другому — в грудь — тоже в яблочко. Первого я просто хотел подстрелить, чтобы посмотреть, рискнет ли кто-нибудь прийти ему на помощь. Второй умер сразу, а первый корчился, истекая кровью, черное пятно расползалось на белом известняке. Он поджал под себя ногу, пытаясь остановить кровотечение. Он что-то кричал, но неразборчиво. На меня обрушился настоящий ливень пуль, но угол обстрела был неудачным; чтобы исправить его, им надо было подняться. Один человек пополз к раненому — точно как я рассчитывал. Я дождался, пока он его возьмет и потащит назад, тогда я с кайфом выдержал паузу и пришил его пулей в висок. Некоторое время раненый лежал неподвижно, и никто не шел ему на помощь. Выше по склону разгорелся бой, видимо, ребятам удалось накрыть их сверху. Если им придется отступать, я предположил, что они должны были пройти через меня, и точно, на границе угла обстрела я заметил быстрые тени, согнувшиеся пополам, — я дал очередь, почти не глядя. Их окружили, и чтобы вырваться, им надо было спуститься с другой стороны, но тогда они попадали под огонь наших с нижней обочины дороги. В конце концов они сами оказались в ловушке. Еще один РПГ бабахнул наверху выступа, за ним еще один, и я смекнул, что это сигнал к атаке. Долина превратилась в обширное поле боя, на холме с края мыса палили со всех сторон; я встал и с криком побежал вперед, непонятно почему испытывая какую-то ярость и страсть, с винтовкой наперевес, словно со штыком. Стреляя на бегу, товарищи поднимались отовсюду на штурм скалы, будто речь шла о крепости. Под свистящими, отскакивавшими почти прямо под ногами пулями я вышел на склон, растянулся плашмя над выступом и увидел двух парней, они сбегали с другой стороны; пытаясь ретироваться; я выстрелил и промахнулся, не знаю, как так получилось, но в итоге они упали, изрешеченные шквальным огнем. Я осторожно вскарабкался на скалу, пробравшись через трупы тех, кого я убил. Снова лег. Передо мной виднелись дорога, склон и деревня, прилепившаяся к горе в трехстах метрах. Слышался пулемет, стоящий на крыше ближайшего дома, который косил всех без разбора, даже своих. Я немного успокоился, огляделся. Вся наша группа разбрелась по косогору напротив деревни. Я вытащил из рюкзака бинокль, снял чехол и быстро взял его в руки; и без точных замеров ясно — стрельбу надо вести с трехсот метров. Я посмотрел, пулемет стоял на крыше, спрятанный за мешками с песком. Пулеметчиков видно не было, лишь крохотная щель, как бойница; я тщательно прицелился, но под таким углом маловероятно, что пуля пробьет мешки с песком. Я дал три залпа, пулемет на мгновение стих и застрекотал с новой силой — одного из наших, пытавшихся пересечь дорогу, в буквальном смысле перерезало пополам на уровне пояса.

Внезапно я почувствовал невероятную усталость, как будто, поднявшись на выступ, я растерял всю энергию. Глянул на часы — семь. Мы сражались вот уже три часа, а мне показалось — не больше двадцати минут. Через два часа стемнеет. Ребята постепенно переходили дорогу и входили в деревню, от дома к дому, слышались разрывы гранат и автоматные очереди. Я следил, чтобы никто не улизнул; как только кто-нибудь пытался пройти через крайний дом или показывался на крыше, он попадал ко мне в руки. Постепенно наши дошли до противоположной стороны, и я спустился со скалы. Окончательно стемнело, и мы заняли деревню. Усталость прошла, меня переполняла победная энергия. Мы собрались вместе, чтобы укрепиться. Как по волшебству, снова появился лейтенант: его ранили в щиколотку, он не мог идти, его несли двое. Он нас поздравил, попробовал по рации предупредить штаб, что район зачищен, но связь в горах не проходила. Он послал двоих в первом подвернувшемся джипе за дальнейшими распоряжениями на дно долины; если обстановка не изменилась, то ночью по разбитой дороге придется ехать минимум часа два, чтобы добраться до ближайшего поста. Как бы то ни было, тех из нас, кто был способен ходить, оставалось не больше двадцати, и самое большее, на что мы годились, — это ждать на месте, когда нас сменят. Я и еще пять парней вызвались прочесать деревню дом за домом в поисках оружия и боеприпасов. Вдобавок надо было вытащить валяющиеся повсюду трупы и сложить их вместе, чтобы не гнили где попало. Мы нашли в разных местах кучу оружия всяких калибров, боеприпасы и даже небольшую гаубицу. Прикончили пяток раненых и вынесли около двадцати трупов, в том числе женщин и детей. Если прибавить к ним тех, кто сидел на выступе, всего нас сдерживали пятнадцать человек в течение пяти часов. Мы потеряли пятерых, еще столько же тяжелораненых надо было эвакуировать до ночи, иначе они не выжили бы. Мы обшарили всю деревню, но не нашли ни диспансера, ни подобия медпункта, а у нас были только остатки перевязочного материала. Одна надежда, что нас быстро сменят. Мы приготовились отразить наступление, если они попробуют подобраться с другой стороны через горы; маловероятно, но эхо непрекращающегося обстрела свидетельствовало о том, что наверху они еще сопротивляются. Мы поставили гаубицу на огневую позицию, передвинули пулемет и мешки с песком, из подручных средств соорудили амбразуры для наблюдателей с гор. Со всем этим провозились до полуночи. Потом сменили часовых, и я наконец-то смог прикорнуть на несколько часов на удобной кровати в одном из домов, переделанных в казарму, уснул как убитый, даже не успев перекусить.

После моего караула, на рассвете мы наконец получили распоряжения. Надо было оставаться на месте и таким образом перегораживать дорогу тем, кто пытался убежать в горы; их база наверху вот-вот должна была рухнуть. Еще нам удалось эвакуировать раненых, не умерших ночью, и к нам пришли десять человек — остатки другой группы подкрепления. Мы укрепили заграждения на случай, если они попробуют отступить с боями к нашему сектору. Трупы мы зарыли в глубокой канаве. Командира эвакуировали из-за сломанной щиколотки, и нам пообещали прислать днем нового офицера. А пока командование отрядами поручили некоторым товарищам, в том числе и мне. Под мое начало дали десять человек, мы охраняли подступ со стороны гор. Я не знал, как к этому отнестись, но в глубине души гордился, что выбрали меня. Всегда приятно, если тебя ценят. Но когда я принимал командование прямо на месте, когда отряды переформировывали, перемешивая выживших после вчерашнего с десятком вновь прибывших, среди тех, кто вышел из строя, чтобы двинуться со мной к горам, оказался Зак. Он мне улыбался. Слегка похудевший, в рваной и грязной форме, он с улыбкой смотрел мне в глаза. После эпизода со стоянкой я ни разу его не видел — думаю, мне приятно было снова его встретить. Он подошел ко мне и протянул руку, улыбка не сходила с его лица.

— Ну, что? Вот ты и начальничек! С удовольствием повоюю под твоим командованием.

Больше он ничего не добавил, просто пошел с остальными вверх по деревне как ни в чем не бывало.

Я не смог сразу поговорить с ним, потому что наш авангард увидел каких-то мирных жителей, спускавшихся к нам. Скорее всего, бедняги бежали с поля боя, однако надлежало принять все меры предосторожности и допросить их. Мы дали им спуститься до входа в деревню и неожиданно их схватили — впрочем, они рассчитывали нас увидеть. Перед нами стояла целая семья: дедушка, бабушка и две дочери с четырьмя детьми — сыновья наверняка остались воевать и знали, что мы пришьем их на месте. У них был осел с какими-то тюками, мы все обыскали, но нашли только одежду, кастрюльки и прочее барахло. Они стояли ни живы ни мертвы от страха и озирались, ища глазами других жителей деревни. Мы их разделили: детей в одну сторону, взрослых — в другую, чтобы запугать. Затем повели в дом и стали допрашивать каждого по отдельности, чтобы потом иметь возможность сравнить разные версии. Сначала я спросил у деда, откуда тот пришел, куда шел; я делал вид, что записываю, чтобы его ободрить. Я старался держаться как можно профессиональнее и говорить дружелюбно, чтобы он чувствовал, что ему доверяют. С каждым вопросом он успокаивался, объяснил, что они вышли накануне вечером, что провели ночь в горах, укрывшись в гроте, и что начали снова спускаться на рассвете. Они понимали, что при спуске встретят солдат, но непонятно какой армии; перед выходом им сказали, что вся долина еще удерживалась их войсками. «До вчерашнего дня», — сказал я ему. А теперь этот склон — наш. Он произнес «а-а» без каких-либо комментариев. Я поблагодарил его, отпустил и привел одну из его дочерей. Лет тридцати, испуганную и дрожащую. Внешность обычная, ничего особенного, только меня раздражал ее простецкий вид. Она рассказала в точности ту же историю, что и старик. Когда я спросил, чем занимается ее муж, она стушевалась и ответила «умер». Я знал, что она лжет и что он где-то в горах воюет против нас. Я собирался ответить ей, что она лжет, но тут услышал внизу женские крики и вопли. Я сделал вид, что ничего не происходит. Пристально посмотрел женщине прямо в глаза, подождал несколько секунд. Крики снизу сменились резкими повторяющимися стонами.