Вернувшись из мечети, наставник позвал дежурного:

— Кто сегодня пропустил намаз?

Дежурный услужливо подал список:

1. Басир.

2. Гали.

3. Вахит.

Наставник посадил нас перед собой, и начался допрос:

— Басир! Ты почему пропустил намаз?

Басир весь трясётся от страха.

— Я не могу, у меня болела голова.

Басир хитрит. Он придумал про головную боль. Но казый не придирается к нему.

— А тебя почему не было в мечети на утренней молитве, Гали?

Я не Басир, я не умею врать.

— Я… я ставил самовар…

Тишина. А затем возмущённый голос наставника:

— Нечестивец! Ты забыл о боге ради самовара?!

Разве я могу сказать, что меня кормит не бог, а самовар?

— Ты будешь наказан. Ложись!

Я покорно ложусь на живот.

— Снимай чекмень!

Снимаю чекмень и, оставшись в одной рубашке, снова ложусь.

Краем глаза я доглядываю на Вахита. Может, ему повезёт, о нём забудут?

Но нет, не забыли.

— А ты чего бельма выкатил? Почему пропустил намаз? Может быть, тоже ставил самовар?

— Ставил! — честно признаётся Вахит.

И вот мой друг, тоже в одной рубашке, ложится на пол рядом со мной.

А вокруг толпятся богатые шакирды. Им ничего не угрожает. Они были на молитве, а теперь будут пить чай, который мы им приготовили. А сейчас им очень интересно посмотреть, как нас будут пороть.

Из связки ивовых прутьев наставник выбирает самый длинный гибкий прут. Такой прут бьёт очень больно.

Я чувствую это своей голой спиной, которую обжигает первый удар.

— Будешь ещё пропускать намаз!

— Не буду! Не буду!

Второй удар. Гибкий ивовый прут обвивает тело. От боли слёзы выступают на глазах. Руки невольно тянутся к спине.

— Убрать руки!

Третий удар. Очень больно, но мы вздыхаем с облегчением потому, что знаем, третий удар — последний.

Но мы ещё должны выслушать напутствие:

— Идите! И больше не смейте пропускать намаз!

Мы с Вахитом поднимаемся с пола. Одной рукой я поглаживаю спину, другой вытираю слёзы. Вахит тоже плачет от боли и обиды.

— Да они полосатые! — слышится позади чей-то смех.

Это правда. Уйдя в свой угол за печку, мы с Вахитом осматриваем наши спины. На них багровые полосы от ударов ивовым прутом.

Мы не знаем, как отвечать на насмешки богатых шакирдов, и сидим молча, дожидаясь, пока не утихнет боль.

Боль понемногу проходит, но не проходит обида.

— Басир соврал, — говорит Вахит, — прикинулся больным. Голова у него не болела. Ты знаешь, почему его не пороли?

— Знаю! — отвечаю я. — Потому что у Басира отец богатый, а мы с тобой сироты и бедняки.

И потом нам часто приходилось пропускать намаз и ходить с исполосованными спинами, но зато самовар бывал поставлен вовремя.

Долго-долго тянулась первая школьная зима. Большая часть времени у нас уходила на обслугу богатых шакирдов, занимались мы с Вахитом мало, но арабскую грамматику всё же осилили.

Весной занятия в медресе кончились. Шакирды разъехались до домам. Только мы, сироты, как заблудившиеся утята, топтались на одном месте.

Что толку из того, что мы выучили арабскую грамматику? У нас была одна дорога — в батраки.

Надо было заработать на хлеб и на одежду. От моего чекменя остались одни лохмотья. Рубашка так вылиняла, что не поймёшь, какого цвета на ней заплатки, и от ветхости расползалась на плечах.

И мы — три товарища — разошлись в разные стороны.

Салим, как и в прошлом году, пошёл батрачить к мулле.

Вахита взял в подпаски местный пастух.

А я за пять пудов ржи и пять рублей деньгами нанялся на всё лето к богатому старику Шакир-баю, который жил напротив мечети.

Теперь у школьников есть летние каникулы, когда они могут отдохнуть. Но какие каникулы у батрака? Всё лето я работал наравне со взрослыми работниками Шакир-бая: пахал, полол, жал, возил снопы, скирдовал солому, молотил.

Руки мои загрубели, лицо почернело от ветра и солнца. Я потерял своё имя. Никто не называл меня: Гали.

В деревне, где я работал, за мной укрепилась кличка: «батрак Шакир-бая».

Эта кличка осталась за мной и осенью, когда я вернулся в медресе.

Прошёл год, с тех пор как я покинул родную деревню, трудный, безрадостный год. И я знал, что таким же будет и второй, и третий, и четвёртый — все последующие годы.

Горьким было моё детство, и не только потому, что я остался круглым сиротой. В прежние времена в нужде и унижении жили все дети рабочих и крестьян-бедняков.