22.

К мессе я сегодня иду одна: мать понесла отдавать простыни, что мы вышили к свадьбе Неллининой племянницы Тиндары, которая хоть и старше меня всего на год, уже выходит замуж, и весьма удачно. Правила мессы таковы: встать, когда священник говорит «встаньте», сесть, когда говорит «садитесь», приняв причастие, не пытаться языком отрывать липнущую к нёбу гостию.

При входе в церковь я накидываю белый платок и, перекрестившись, прохожу к скамье, где уже сидят остальные. Тиндара в новых туфлях и с высокой причёской в свои шестнадцать выглядит как настоящая синьора. Едва служба заканчивается, мы обступаем невесту, а Крочифисса засыпает её вопросами:

– Ну и какой он из себя, жених твой? На какого актёра похож?

– Не знаю... – мнётся, ломая руки, Тиндара.

– Не знаешь, красивый или нет? – уточняет Крочифисса.

Тиндара молчит, стыдливо опустив голову.

– Я его ещё не видела. Это ведь всё тётя устроила, – признается она наконец.

Мы, девушки, сконфужены: мы-то считали, что браки вслепую остались далеко в прошлом.

– Я подарю ему свою невинность, а он мне – положение, – оправдывается Тиндара, бездумно повторяя слова, которым её, должно быть, научила тётя-экономка. – На этом и строятся счастливые браки.

Мы не знаем, что ответить, и только Крочифисса выкладывает то, что вертится у каждой из нас на языке:

– И ты, выходит, даже не знаешь, толстый он или худой? Может, калека без рук без ног?

– Да как ты могла такое подумать? Он мне портрет прислал, в полный рост, – голос Тиндары дрожит. – Я проверила, всё на месте.

– Стало быть, любовь с первого взгляда по переписке? – смеётся Крочифисса.

– Но он хотя бы обеспеченный? – интересуется Розалина, делая вид, будто пересчитывает купюры.

– Торговый представитель. Серьёзный мужчина, – Тиндара, демонстрируя солидность жениха, с важным видом хлопает тыльной стороной правой руки по ладони левой.

– А если у тебя при встрече чувства к нему не возникнет? – робко спрашиваю я. – Ты ведь уже через неделю будешь жить с ним в одном доме, видеть и днём, и ночью...

– Чья бы корова мычала! Мы, знаешь ли, не тебе чета! – Тиндара мрачнеет, презрительно щурится. Подружки разом умолкают. – Это ты у нас парней на улице подбираешь, чтобы они потом тебе серенады под окном распевали да целовали прямо посреди площади, у всех на виду! А отцу здоровьем расплачиваться! Нет уж, мой будущий супруг – человек порядочный, он повода пересудам давать не стал: лучше, говорит, вообще не встречаться, зато потом моей невинностью и чистотой сплетникам носы утереть!

– Да я совсем не то хотела...

– Зато о тебе весь город судачит! Пино Патерно, слава Богу, каждая собака знает.

При звуках этого имени я вспоминаю его руки на моих бёдрах, запах его кожи, и заливаюсь краской.

Другие девушки окружают нас, как делают парни, когда ставят на бойцовых петухов: обступят и смотрят, как те задираются. Только и разницы, что сейчас посреди площади перед церковью – мы с Тиндарой. Две курицы из курятника.

– Бесстыдницы вы, что ты, что сестра твоя, – бормочет сквозь зубы Тиндара и идёт прочь, с ней уходят и Розалина с Крочифиссой. А я, оставшись одна, будто непарная пуговица, подхватываюсь и что есть духу мчу домой. Плевать на запреты: ноги несут сами по себе, а в голове вертится: Rosa, rosae, rosae... У меня против злых языков только два средства: латынь и быстрый бег.

Добравшись до дома, первым делом заглядываю в спальню, но отца там нет: кровать пуста, идеально заправленные простыни тщательно подоткнуты по углам.

– Па! – кричу я, а потом ещё раз, громче. Обойдя весь дом, возвращаюсь в спальню, сажусь на кровать, упершись локтями в колени. Стоило бы, наверное, поискать во дворе, но я вдруг чувствую чудовищную усталость, словно отцовское безволие перекинулось и на меня. Ложусь на подушку, где несколько месяцев подряд лежала его голова, вдыхаю его запах. Потом, с огромным усилием поднявшись, всё-таки выхожу во двор. У оливы, надвинув шляпу на лоб, какой-то крестьянин поливает побеги водой из колодца. Я бегу ему навстречу, висну на шее, цепляюсь за него, как недозрелая маслина за ветку.

– Увидел в окошко, что пора подвязывать, – непринуждённо заявляет он. – Вот и встал.

23.

Его руки за столько месяцев бездействия снова стали мягкими, как у младенца. Подвязав зелёный стебель к вбитому в землю колышку, отец выпалывает несколько сорняков, осадивших побеги, растирает между пальцами молодой листочек.

– Слишком долго я дома сидел, – говорит он, опустившись на одно колено. – Давай, пошли.

– Куда? – смущённо спрашиваю я.

– Только платье выходное надень.

У меня не хватает духу сказать, что выходное платье лежит всего в паре метрах от нас, в старом школьном ранце, зарытом в землю под корнями оливы. Солнце стоит высоко, словно на дворе не осень, а ранняя весна. Отец уходит в дом и через полчаса появляется в воскресном костюме, выбритый и причёсанный, могучий и сильный, как греческие боги в книгах синьорины Розарии. Поддёрнув брюки на коленях, он садится на стул у двери и ждёт. Я бегу в комнату, достаю из шкафа жёлтую материну юбку, которую мы с ней на меня подогнали, но надеть я ещё не надевала, натягиваю, выхожу на порог. Отец поднимается, берёт меня за руку.