«А ведь ты была права, – откровенничает Тиндара, отловив меня после школы, когда заходит за дочерью, – это на мордашку его смазливую я купилась. Но как рот откроет, у меня аж свербит. Он мне – белое, я ему – чёрное, он мне – восход, я ему – закат. И потом, – она, оглянувшись, понижает голос, – я тебе вот что скажу: снаружи красота, а внутри-то пустота. Мои всё спрашивают, когда мы ей, – Тиндара кивает на малышку, – сестрёнку или братишку подарим. Так откуда сестрёнкам-братишкам взяться, если образ святой, считай, один только разок туда-сюда пронесли, а с тех пор я монашкой живу? Мужики – что арбузы: не попробовав, домой не тащи, а, Оли?»

Когда в классе появилась Марина, мне даже не понадобилось заглядывать в журнал. В первый же день она рассказала, что переехала из столицы, поскольку отцу после смерти деда пришлось подхватить семейное дело здесь, в городе; что скучает по прежним друзьям, но зато может после обеда зайти в кондитерскую, и папа даст ей попробовать крема на кончике ножа. Худенькая, подвижная, глаза чёрные-чёрные. Возле школы её ждёт мать: невысокая, молчаливая, «серая мышка». Случайно встретившись взглядами, мы едва заметно киваем, приветствуя друг друга. Этой женщиной могла быть я.

А вот дети Мушакко ко мне не придут. Через год после того, как их брак с Фортунатой был аннулирован, он уже снова стоял перед доном Иньяцио: чуть полысевший, чуть погрузневший, невеста чуть помоложе. Но произвести на свет долгожданного наследника так и не удалось. Похоже, ребёнок, которого он лишил мою сестру, довлеет на ним куда сильнее, чем так и не обрушившееся проклятье.

73.

Вон он, дом Мушакко, в глубине улицы, нисколько не изменился. Но каким крохотным он теперь кажется! Сегодня здания в пять раз больше возводят в пять раз быстрее: ветхой роскоши пришла пора уступить место роскоши новой, как считаешь?

Я ходил туда на следующий день после Фортунатиного побега. Не знаю, чего пытался добиться: наверное, просто хотел понять, может, помирить – мне ведь тогда ещё казалось, что, приведя разумные доводы, можно добиться понимания. Как говорится, только гора с горой не сходится... Ну, и в очередной раз ошибся.

Пока по лестнице поднялся, чуть сердце не выскочило. А Геро меня ещё в прихожей полчаса продержал, только потом войти пригласил. Сам сидит на диване, сигару курит, винцо попивает. Мне не предложил, да я бы и не согласился.

«Придётся Вам кое-что мне объяснить, – говорю, а голос от ярости дрожит. Злюсь, правда, больше не на него, а на самого себя – не смог, не увидел, что за этими стенами творится. А он отвечает, что, получив Фортунату из моих рук, холил её и лелеял, как драгоценную жемчужину: так и сказал, веришь ли? Она же отплатила чёрной неблагодарностью и, вслед за сестрой, на полное безумие решилась – из дома сбежала. И он, конечно же, не сможет принять обратно женщину, которая целую ночь провела Бог знает где.

«Это вопрос чести», – говорит, и окурок в пепельнице тушит.

«Но Фортуната всю ночь была под моей крышей!»

«И Вы поступили дурно, приняв её! Нужно было тем же вечером вернуть мне жену! Я – человек благородный, аристократ, а не марионетка в руках вашей дочери! Впрочем, можете и дальше держать её у себя: теперь весь город узнает, что она покинула семейный кров и я больше не желаю с ней жить! Скажите спасибо, что в участок не иду! Этот брак с самого начала был фальшивкой, и я добьюсь, чтобы Священная Рота[28] его аннулировала!»

Ноздри мне щипал сигарный дым. Оставаться в этом доме бессмысленно, всё равно что с мулом болтать: только зря слова и время тратить. Уж лучше пусть моя дочь живёт обесчещенной, но дома, чем в лапах этого типа, подумал я, когда, спустившись по лестнице с такой болью в груди, что зашлось дыхание, остановился у двери передохнуть и утереть капли пота. И тут мне навстречу, насвистывая, выскочил Патерно:

«А Вы что здесь делаете? – удивился он. – Мне что, уже и дорогого друга навестить нельзя, не нарвавшись в коридоре на засаду?», – и, подчёркнуто отвернувшись, начал подниматься по лестнице.

Я открыл было рот, но левую руку свело, а вместо голоса наружу вырвалось какое-то сипение.

«Я здесь не по Вашему поводу, и дела мои Вас не касаются», – вот и всё, что мне удалось выдавить.

Патерно остановился, обернулся.

«Неужели дату свадьбы назначили?» – поинтересовался он надменно и принялся с рассеянным видом разглядывать собственные ногти.

«Моя дочь за Вас не пойдёт, зарубите это себе на носу! Но если Вы...»

«Что ж, тогда говорить больше не о чем», – перебил он и продолжил подниматься, на сей раз куда быстрее.