В Финляндии, где нет волков и где принято пасти животных поодиночке, не собирая в стадо, там почти каждая собачонка приучена смотреть за коровой или лошадью. Когда я приходил к приятелю — финну, чтобы вместе ехать на рыбную ловлю, он выкатывал из-под навеса тележку, укладывал в нее все наши вещи и произносил несколько непонятных для меня слов на своем языке.

— Где же лошадь? — спрашивал я, пока не привык к таким штукам.

— Ило гоняй, — хитро улыбаясь, отвечал финн.

Немного погодя раздавался веселый звонкий лай Ило, собачонки, слегка по окраске похожей на мелкую гончую. Позвякивая колокольчиком, вбегала на двор лошадь, а за ней радостно прыгал и заливался лаем Ило: пригнал, можно ехать. Финн запрягал лошадь, мы усаживались в тележку и выезжали со двора.

Тогда, задержав лошадь, финн оборачивался с козел, отрицательно мотая пальцем, что-то бормотал по-фински и, видя, что я понимаю меньше, чем собачонка, переводил для меня будто бы по-русски:

— Ило, нися, нися… Ило, сиди.

Это обозначало, что за нами бежать Ило нельзя, мы Ило с собой не берем. Нужно было видеть, как огорченно бедный Ило усаживался у ворот, грустно домахивая хвостиком, но не трогался с места.

Однажды, вернувшись с рыбной ловли в полдень, я спросил молока. Ило, посланный за коровой, откуда-то пригнал ее много медленнее, но нисколько не хуже, чем пригонял лошадь.

Бывая затем в течение десятка лет во многих других демах у финнов, я привык везде встречать одно и то же и скоро перестал удивляться подобной выучке собак. По мнению финна, собака должна приносить пользу в хозяйстве. Если она слишком глупа, значит, она бесполезна. Тогда финн выводит ее в огород и, влепив ей заряд дроби, закапывает ее тут же под ягодные кусты для удобрения.

Немножко как будто жесткий, но, если рассудить, то правильный взгляд на собаку. Бесполезной собака не должна да и не может быть: она или приносит пользу, или вредна.

В русских деревнях живет, надо полагать, с десяток миллионов собак, необученных ничему. Многие из них умны. Все они служат человеку бескорыстно, часто самоотверженно, почти всегда бестолково, вследствие чего большая часть из них только вредны. В деревнях считают, что собака должна промыслить себе корм и найти место для сна. Собака забивается спать на сеновал, пачкает сено, заражает его разными гадостями. Коровы это сено едят и хворают такими болезнями, что не понять, откуда они взялись. Голодная собака ворует, что и где попадется. Она отыскивает в ближайших перелесках выводки дичи, ест яйца, птенцов, хватает сидящих на гнездах птиц, ловит зайчат. Шатаясь по дорогам, она несет в дом разные болезни, заражает ими преимущественно детей, играя с ними. Служба собаки выражается главным образом в том, что она с бешеным лаем несется за каждой проезжающей мимо повозкой, а ночь напролет всю лает и воет ни на кого, просто так, в темноту. На такой службе собака себя не щадит, спит на морозе, за службу часто не получает ничего, кроме пинков, но какой толк от ее бескорыстия, усердия, самоотвержения?

Значительное число таких невежественных, неприхотливых собак живет также в городах под названьем дворных собак.

Дворняга не принадлежит к какой-либо породе, может быть любых размеров, всякого вида, какой угодно окраски, гладкошерстая, косматая, остромордая, тупорылая, кривоногая. Кажется, единственный общий признак, который можно уловить у дворных собак, — это у всех у них хвост крючком или кренделем. Тут опять беда: при несчастных случаях — а они у собак часты — хвост страдает обычно скорей всего… Его прищемляют, по нему бьют палкой, тогда он виснет, нет ни крючка, ни кренделя…

Пожалуй, самым верным будет, если сказать так: собака без всяких признаков, просто собака — вот это и есть дворная собака. У большинства из них очень острое чутье, хотя дворняга чует почему-то не иначе, как понизу, чуть ли не волоча носом по земле. Породистые собаки в таком приеме не нуждаются — у них верхнее чутье, они при поиске не опускают носа книзу.

Иная дворняга ни за что не возьмет самого лакомого куска от чужого человека: без всякой науки понимает, что ей может быть подброшена отрава. Так делают, конечно, только очень редкие умницы-самородки.

Исключительные таланты, выступающие в цирках в качестве выдающихся артистов собачьего рода, также, случается, бывают из дворных собак: у них много здорового смысла и радости жизни, недостатком чего частенько страдают породистые собаки.

Дворная собака знает своего хозяина, хотя иногда он только бьет ее и почти не кормит.

У многих собак никакого хозяина нет. Их бьют все, кому они попадутся, и уже, наверное, никто не кормит. Это беспризорные псы, бродяги городских улиц. Где-то они живут, чем-то питаются… Они шнырят около рынков, подбирая разную дрянь, они забегают на лестницы, вытаскивая съедобные отбросы из мусорных ведер. Таких посетителей бить и трудно, и бесполезно: они увертливы, осторожны, хитры, настойчивы. В случае крайней неудачи, получив колотушку, бродячий пес убежит с таким визгом, как будто его переломили пополам, и… очень скоро вернется. Если ведро обильно добычей, к нему начинают являться какие-то раньше невиданные псы, очевидно, из отдаленных окрестностей. При встречах с другими они вступают на лестнице в драку. Достаточно убрать ведро, не выставлять его дня три-четыре, чтобы собачьи посещения прекратились. Откуда, как узнают четвероногие посетители, что угощения больше нет? Грызутся из-за кусков, а друг другу несомненно сообщают, что вот к такой-то двери не мешает забежать, а на такую-то лестницу не стоит и заглядывать… Этот опыт с ведром на лестнице и с посещением бродячих собак повторен и проверен десятки раз.

У всех бродячих собак особенный взгляд, недоверчивый, подозрительный. Все они — воры и с крайней боязливостью совмещают чрезвычайную наглость. Вбежать в кухню, выследив минуту, когда там никого нет, схватить с горячей плиты из котла кусок мяса и удрать во все лопатки — на такой разбой дворная собака никогда не осмелится. А бродяга сделал и, удирая, в ужасе визжал как зарезанный, хотя его никто не тронул.

Среди бродячих собак почему-то не попадается ни слишком мелких, ни самых крупных — так, сброд всех пород среднего размера.