– Идите-ка вы все лесом. – Я обнаружил, что говорю это, уже вытащив меч. Ладно, я человек спокойный, но никогда не бывал особо терпелив на пути своем к Беренике.

Встречный вытащил тяжелый клеймор, хищный. Жадная до крови глубина отразилась в потемневшем пятнами лезвии, патина рукояти казалась светящейся. Наверное, он нечасто использовал этот клинок, и я понимал почему: больно тот был страшен. Возможно, даже не давал чистить себя после схватки.

А четверо как-то расслабились, когда увидели, что клеймор метит в меня, не в них. Я только не мог догадаться, почему не чувствуют они того, что я. Наверное, я ближе к Той стороне, груз лет тянет меня к ней, подумал я; а потом заподозрил, что Дафна дала им чего-то отведать или закляла, чтоб смелее были в чаще да против меня.

Выходило, что я один против пятерых. Или более – думалось, что неведомый рыцарь стоит четверых головорезов Гестевальда, а головорезами Гестевальд славился всегда.

Я отступил в лес, куда они не сунулись бы верхом. Глупо выглядело, наверное, после того как я послал лесом их, но мне было не до того.

– Я в лес, и он влез, я за вяз, а он завяз… – скороговоркой пробормотал я заговор. Дунг не на моей стороне, но всяко я в нем дольше обретаюсь, пусть эта четверка и егеря, к лесу привычные.

– Насмерть не бей, у нашего к нему вопросы. – Рих полез за мной, сходя с дороги. Кто попроще, считай, пропал бы уже на этом шаге.

– А у меня нет вопросов, – сказал Встречный. Голос его напоминал тот звук, что рождается, когда чистишь железо от ржавчины.

– Любой, кто поднимет на меня меч, палку, руку или ногу, умрет, – предупредил я. – У меня нет на вас времени, и доброты не найдется.

Рих шагнул ко мне, одновременно пошли окружать меня его люди, я скользнул вокруг ствола и ударил сразу и всерьез, уклонился от ответного удара и ударил снова, пока отступая. Рих шагнул ко мне, озлился и, швырнув в меня дубиной, вытащил меч и взмахнул им уже безо всяких намерений щадить. Вот и славно, не люблю всех этих осторожных плоскостей.

Я удачно подхватил Рихову дубину и, сделав пару обманных финтов вокруг ствола-другого, выскочил обратно на дорогу – они все уже спешились, а на тропе мне было просторнее. Я хорошо умею отступать, но только до поры.

Заговор помогал: противники замешкались, запутались, запнулись. На считаные секунды, но мне и того довольно было.

Рих поймал момент, когда я остановился, и весьма ловко ударил из высокой позиции.

Я поймал лезвие лезвием, а что оставалось. Бросил в сторону. В широком замахе перерубил клинок и горло. Лес хлебнул крови, зашумел.

Меч мой был хорош. Он стоил мне многих лет жизни, но без такого меча нечего было делать мне на моих путях. И да, это было оружие, учтенное в обоих мирах. Им я мог убивать и потусторонних, стань они на моем пути. Тайное имя меча знали я, кузнец да владыки обеих сторон, как водится.

Второго боднула Соль, он отмахнулся и не попал, я поймал его меч дубиной и ударил по запоздавшей руке, отсекая кисть на взмахе. Росчерк капель был как крест на старом дереве: это – срубить.

Третий рухнул не от моей руки. Четвертый успел удивиться, но понять не успел, пробитый насквозь вместе со щитом. Клеймор окрасился, ему шло.

Люди Гестевальда лежали каждый в свою сторону головой. Лес уже начал укрывать их листьями.

Встречный без усилия выдернул клеймор из кости убитого и стряхнул щит, как лист. Повернул острие ко мне. Я своего не опускал.

– Зачем ты вмешался? Я мог бы проиграть.

– Тогда мне не с чем было бы явиться к нанимателю, – ответил он.

– А что я такого не поделил с твоим нанимателем?

– Ты слишком много носишь. Берешь и носишь.

– Мне – мало, – ответил я с ледяной улыбкой. Мне не хотелось разговаривать, хотелось ехать, дышать, смотреть, перемещаться, действовать.

– Эта ноша не по тебе, – сказал Встречный, и луч луны коснулся его, когда он шагнул ближе.

И я понял, что доспех его пуст, что не гравировку – ржу и лед я вижу, не кафтан, а листву, не блеск глаз, а слизней. Я перехватил меч.

Он усмехнулся, как ветер в брошенном доме:

– Ты ничего не сделаешь мечом.

– Видал бы ты…

– Этот клинок… Вороний Грай.

Я закусил губу.

Он знал имя моего меча, настоящее его имя, данное с ведения Тех, известное Тем, дозволенное Теми.

Он не был кем-то облеченным властью, не мог знать это имя, не мог пользовать его, но знал.

– Вороний Грай, – повторил он, и в голосе его слышалось нечто, от чего шевельнулся лес, будто пытаясь сбросить ночной иней, – перестань быть.

Вздрогнуло что-то на Той стороне, отозвалось на этой.

Я как завороженный уставился на свой клинок.

Вороний Грай плакал кровью, железом, разлагаясь на чешуи. От лезвия шел бурый пар, капли падали в листья. Мой верный меч истаивал, как сон. Я остался безоружным.