Лицо его сморщилось, он вдруг показался Долли на два или три года младше, чем был. Окно, раньше дававшее прекрасный обзор, теперь почему-то запорошило пылью, и Долли вдруг вспомнила, что ковер вовсе не был таким грязным, когда она накрывала им спящего.

– Куриная голова в человеческом желудке, – сказал Даньи. – Это вкусно. И красиво. – Он засмеялся. – Или твоя голова, Долли?

Если бы он не назвал ее по имени, она поняла бы на несколько секунд позже, но сомнамбулы, какой бы бред ни струился через их речь, никогда не осознавали, что говорят. А этот сознавал.

Ветка. Скотская ветка по глазам. Она все-таки сбилась с пути. Это не та хижина, это не Даньи, это не то место в Лесу.

Долли бросилась к выходу, и существо с лицом Даньи подпрыгнуло на лежанке, кутаясь в грязную холстину, как в одеяло. Она увидела, что его тело в полтора раза меньше, чем у Даньи, и только голова почти того же размера. Оно открыло глаза, белые, мутные, и окончательно потеряло детский облик – кожа обвисла, как тряпка.

– До-ол-л-ли-и-и… – сказало оно.

Она пинком швырнула в него мешок с курицей и рванулась к двери, обеими руками дернув засов. Он оторвался вместе с гвоздями, дверь, вместо того чтобы распахнуться, проломилась, как картонная, и Долли вывалилась наружу, в палые листья и валежник.

Позади хрустело костями. Она вскочила и побежала прочь, жалея, что у нее не было ножа; иначе она вернулась бы. Но ей оставалось только бежать от разваливающегося домика.

Что это – ловушка времен Бойни или забавы какой-то навечно застрявшей здесь твари, – она не знала. Отличить было сложно. Долли сбилась с дороги, потерялась в лесу и, конечно, попала туда, куда хотела прийти, – в избушку к Даньи. Что-то считало все образы из ее мыслей почти в точности, хотя и не совсем, и она поверила. Теперь оставалось лишь надеяться, что существо удовлетворится курицей, а она выберется к настоящей избушке достаточно быстро, чтобы застать Даньи живым.

Хорошо хоть ей не показалось, что она вышла к опушке. Там бы она уже вряд ли смогла бы быть настороже. Хотя, конечно, обман распознала бы, пусть чуть позже – избушка с самого начала выглядела как во сне. Просто Долли устала и не сразу поняла. Просто устала, утешала она себя. Настолько, что на секунду задумалась, а не воспользоваться ли подарком Рюге и не вернуться ли к скотине, сожравшей их с Даньи еду?

Но она не стала этого делать. Если бы она была склонна к таким решениям, то никогда не стала бы ходоком. Вернее, стала бы – на одну-две ходки, как та молодежь, что шляется здесь после заката. Та, которая уже не вернется, даже если и вправду ходит меж стволов, а не висит, ободранная до костей, в кронах деревьев, и не лежит под тонким слоем листьев меж корней, пронзивших глазницы и опутавших руки.

Она вдруг узнала местность – оказывается, ошиблась всего ничего, взяла немного правее. Наверное, сбилась уже на самом подходе. Говорил же Джетту, глядя на нее сверху вниз: не отводи глаза. Никогда не отводи глаза от дороги. А она отвела.

«Где ты, Джетту? – подумала Долли. – Где ты и где я?»

Спустя минуту она различила впереди избушку. Но перед этим, глянув под ноги, вдруг увидела слабый светящийся след. Босой и не очень-то большой.

Она испуганно отдернула ногу – хорошо хоть не наступила, а то кошмары снились бы не меньше месяца. Здесь оставаться нельзя, плохое место. Если уж тут призраки ходят, то никакие стены не спасут.

Долли обошла след и поспешила к покосившемуся дому. Этот точно был настоящим – теперь, придя в себя, она настолько же явно отличала оригинал от подделки, как полностью проснувшийся человек отличает явь от недавнего сна. Может быть, скоро утро, подумала она. Ветер сдержанно засмеялся в ответ.

Крючок был на месте, камин тлел, Даньи спал. Долли задвинула засов и села на пол – не у двери, конечно, у стены. Она потеряла кучу времени и сил, а еще с трудом добытую еду. Можно было никуда и не ходить.

Она сидела так несколько минут, потом приняла решение.

Ждать до утра нельзя. Еды ей добыть не удалось, и к рассвету она ослабеет настолько, что может и не вывести Даньи. Все ходоки к утру давно уйдут домой, если только в Лесу есть сейчас кто-то из живых людей, кроме нее. Кроме того, встречать рассвет в Лесу – плохая примета, это всегда заканчивается странно. Рисковать своим разумом Долли все же не хотела, а разумом Даньи тем более – даже утром пробуждение в Лесу могло свести его с ума.

Нужно было уходить.

Она встала, заставила погаснуть огонь. Размяла кисти рук. Посмотрела на небо сквозь темное стекло. Сняла куртку, осторожно убрала со спящего Даньи ковер, завернула мальчика в свою куртку и взяла на руки. Было уже совсем холодно, а он ушел в Лес в одной домашней одежде.

Она отодвинула засов локтем – на самом деле он не очень-то и держал – и вышла в ночь. Закусив губу, кое-как, тоже локтем прижала к стене и подняла дверной крючок. Отпустила. Он попал в скобу, и Долли, отвернувшись, как могла быстро пошла по направлению к городу.