— Потому что она не желает разговаривать со мной, — ответила Трева, закрывая кастрюлю крышкой. — Я подумала, что Мэдди нужно некоторое время, чтобы прийти в себя, и решила оставить ее в покое. — Она вперила в Кей Эла непроницаемый взгляд, говоривший: «Это мои последние слова, и я от них не отступлюсь», — но при этом ее лицо оставалось несчастным, сердитым и виноватым, и Кей Элу захотелось вытянуть из нее правду. Однако ему было достаточно забот о Мэдди и Эм; к тому же Хауи вряд ли одобрил бы попытку устроить его жене допрос с пристрастием.

— Мэдди не разговаривает и со мной тоже, — сказал Кей Эл. — Я начинаю беспокоиться.

— У нее все будет хорошо, — ответила Трева. — У Мэдди Мартиндейл всегда все хорошо.

На этом их беседа закончилась, и Кей Эл принялся за своего ближайшего родственника.

Как-то вечером после ужина он, должно быть, уже в тысячный раз сказал дяде:

— Генри, ты ведь не веришь, что она это сделала.

Генри сидел с газетой, делая вид, будто читает.

— Хочешь услышать полный список улик, которые свидетельствуют против нее? — сердито проворчал он наконец.

— Нет, — сказал Кей Эл. — Но я вижу, что ты до сих пор не арестовал ее. Значит, у тебя не все сходится.

— Да, у меня есть сомнения, — признался Генри, — и я пытаюсь их разрешить. Тем не менее Мэдди по-прежнему кажется мне самым вероятным подозреваемым.

— И все же сомнения остаются, — напирал Кей Эл.

— Мне не хватает орудия убийства, — ответил Генри. — К тому же кое-кто из свидетелей может врать. — Он взял газету и вновь углубился в чтение.

Кей Элу нестерпимо захотелось вырвать газету из рук дяди, но он понимал, что ничего этим не добьется.

— Что ты собираешься делать? — спросил он.

— Ничего, — ответил Генри из-за газеты.

— Генри… — начал Кей Эл, и Генри опустил газету.

— Люди, которых я привлек к расследованию, сидят по домам и никуда не денутся, — сообщил он. — Я приглядываю за ними, наблюдаю. Пройдет время, кто-нибудь занервничает и проболтается. Но даже если Мэдди виновна, ей не грозит ничего страшного, ведь никому и в голову не придет сомневаться, что ее вынудили совершить убийство. Мы сделаем все, чтобы она получила незначительное наказание, а потом позаботимся о ней и о ее дочке. Так что тебе не о чем беспокоиться.

Дядюшка вновь приподнял газету, но Кей Эл потянул ее вниз.

— Генри, — не унимался он, — сажать в кутузку невиновных людей — не твой стиль.

— Кей Эл, — ответил Генри, — будь добр, убери свои чертовы лапы от моей газеты.

Кей Эл уступил и разжал пальцы.

Но больше он не уступал никому и ни в чем. Он ежедневно звонил Мэдди, чтобы услышать ее голос и несколько минут спустя поболтать с Эм, расспросить, как у нее дела в школе («Все в порядке», — говорила Эм, но судя по ее голосу, она хотела сказать: «Хуже не бывает»), потолковать о Фебе, заставить девочку улыбнуться (а в последние дни даже засмеяться) и попросить ее быть повнимательней к матери.

— Вы к нам приедете? — спросила Эм в конце недели, и у Кей Эла перехватило горло.

— Пока нет, милая, — с трудом произнес он. — Но я буду звонить тебе каждый день.

Он был терпелив и понимал, что Мэдди нужно время, чтобы прийти в себя. Рано или поздно ей придется встретиться с ним, даже если она всего лишь откроет ему дверь, чтобы он мог увидеться с Эм.

Первые две недели после похорон Эм провела словно в кошмаре. Порой она просыпалась, потревоженная снами об отце, и эти сновидения бывали такими живыми, что ей казалось, будто бы сном были похороны. Потом она возвращалась к ужасной реальности и плакала. Это были самые страшные дни, потому что у нее не оставалось ни мгновения, чтобы побыть счастливой. Иной раз Эм просто просыпалась и лежала в постели, недоумевая, зачем им с матерью вообще теперь вставать с кровати. Ей нечего было делать, нельзя было даже поговорить с Мэл, которая так старалась быть чуткой и внимательной, что беседа с ней превращалась в сущее мучение. Разговаривать с мамой вообще было бессмысленно, потому что мама постоянно лгала. Она сказала Эм, что, как только они пойдут в школу, все сразу наладится, но стало лишь еще хуже. На матери не было лица, но всякий раз, когда Эм спрашивала, как она себя чувствует, мать отвечала, что все прекрасно, и это тоже была ложь.

Школа тоже оказалась ложью. Окружающие делали вид, будто бы все в порядке, но каждый знал, что это не так. Учителя были вежливы и тактичны и бросали на нее взгляды, полные искренней жалости. Дети взирали на Эм, словно на животное в зоопарке. Она держалась особняком, разговаривая только с Мэл, да и то лишь от случая к случаю. А после обеда в четверг они и с Мэл перестали разговаривать. В тот день, как только они распечатали пакеты с молоком, Мэл сказала:

— Ребята говорят, что твоего папу застрелили. Это правда?

Эм и сама слышала нечто подобное. В первый раз ее чуть не стошнило, а теперь она поднялась из-за стола и двинулась прочь, ответив:

— Нет, не правда.

— Эм, прости, — заныла Мэл, но Эм не остановилась, а в пятницу уселась обедать одна. Она была готова на все, лишь бы ни с кем не разговаривать.

Чуть позже выяснилось, что Эм не сделала домашнее задание по арифметике, и когда математичка сказала: «Ничего страшного, Эм», — ей захотелось закричать: «Это не потому, что у меня умер папа, просто я забыла!» Но она промолчала. Вздумай она крикнуть такое, все решили бы, что у нее поехала крыша.