Ключ в дверце книжного шкафа сначала щелкал часто, потом реже и реже, точно разучившись выщелкивать свое куцее коленце. Тетрадки с короткими неряшливыми строчками сначала лежали на столе; потом - в верхнем ящике стола; потом - в среднем; потом легли на дно нижнего, под старые конторские книги и бумажный хлам.

V. Приобрел

В .доме по Дегтярному переулку № 6-А была одна угловая, не любимая Надеждой Васильевной комната. Действительно, уж в больно несуразный квадрат растянули ее неправильные, туда-сюда уползающие углы. Под столовую не годилась. Кроватей не поставить никак - значит, и не спальня. И пошла четырехуглая несуразица человеку "подобием кабинета". Он любил эту комнатушку: напоминала что-то давнее и милое. Однажды в зимнюю ночь, отшагав по скрипучим половицам верст семь, человек сел у окна, прижав подбородок к подоконнику. И тотчас же на доске подоконника, взяв голову в круг, уселись маленькие серые злыдни. Пошептали.

– Квартира-то тесновата,- пискнул один.

– Дети растут,- подшепнул другой злыдень.

Человек слушал не подымая головы. Тогда, осмелев, одна из нежитей, уцепившись шершавыми лапками за мочку и край левого уха человека, сунула серую головку внутрь ушной раковины: "Помни про черный день..."

И злыдни, смыкая круг, зашелестели тихими эхами: помни про черный день. Внутри стенных часов зубцы, цепляясь за зубцы, с натугой тянули на длинной медной цепи - секунды и еще секунды,- и, когда человек поднял голову, злыдней не было: зимний зябкий брезг - мокрым сине-серым лицом к стеклу.

В дверь постучали:

– Вставай, пора на службу.

Человек - из творца и твари. И "не я" и "я". Порывшись в нижних ящиках стола Ивана Ивановича (пришло время узнать, что человека звали всего-навсего так), наверно, можно было еще отыскать где-нибудь на тронутых желтизною разрозненных листках слабые проступи творца. Нужна ли творцу вещь? Но тварь руками и мыслью - к вещи. Вот почему, что-то подсчитав, пересчитав и отщелкав на желтых и черных костяшках, потолкавшихся внутри деревянного квадрата, Иван Иванович решился, наконец, приобрести.

За городской чертой зеленел травами и чертополохами пустырь: Мушьи Сяжки. Здесь Иван Иванович приобрел участок и стал строиться.

В будние дни на Мушьих Сяжках стучали топоры и визжали пилы, а по воскресеньям Иван Иванович с женой и выводком совершали прогулку к растущему, кирпич за кирпичом, собственному дому. Шли медленно, шаг за шагом. Впереди, ковыляя на гнутых рахитом ножках,- дети; за ними - бонна; за бонной - супруги.

Добравшись до постройки, ходили по скрещивающимся балкам внутри большого деревянного короба.

– Здесь что, Ваня?

– Детская.

– А вон тут?

– Кабинет.

Кабинет был правильным удлиненным прямоугольником.

– Ну, вот и хорошо,- говорила Надежда Васильевна,- а то я твоей этой косостенки видеть не могу.

Скликали успевших вываляться в известке детей. Завтракали. Снова ходили над мусором и щебнем по шатающимся балкам. С нежной улыбкою останавливался Иван Иванович над какой-нибудь прикрытой досками ямой или у торчащего нетесаными бревнами выступа и стучал по выступу палкой ему лишь слышимую мелодию. Вечерело. Сидя на стройке, можно было видеть, как вверху чернеющее небо раскрывало, одно за другим, изумрудные очи.

– Когда наконец настелят крышу?
– спрашивала Надежда Васильевна.

Опять скликали детей и возвращались в сумерках в Здесевск.

VI. Надёван

Назавтра предстоял переезд. Иван Иванович в последний раз ходил по скрипучим половицам своего старого кабинета. Часть вещей была уже вынесена: расходящиеся врозь углы квадрата обнажились и хмуро следили за шагающим человеком. Алела заря. Надо было до темноты убрать в ящиках письменного стола. Выдвигая ящик за ящиком, Иван Иванович стал пересматривать набухшие за много лет бумажные кипи. Сначала пошли нумерованные "Дела", потом переписка, потом ворохи семейных и сослуживческих фотографий, потом... стопочка желтеющей бумаги, перевязанная шпагатом. Развязав шпагат, стал перелистывать: лежалые буквы, освободившись от конторских пластов, кип писем, давивших сверху, расправили свои ржавым отливом тронутые выгибы и закорючки и заговорили - тихо, но внятно - об отошедшем, но все еще ждущем встреч.

Иван Иванович поднял голову: у горизонта над изломом кровель загоралось изумрудным огнем четыре звезды.

"Квадрат Пегаса",- улыбнулся человек.

Но Иван Иванович дернул за тесемку шторы,- и штора опустилась. Человек замолчал. А за стеной сын-гимназист Саша подзубривал:

– Звезды - гнезда - седла... цвел - приобрел - надёван... Звезды гнезда...

И вдруг Иван Иванович понял: все это вокруг - чужое, тысячи и тысячи раз надеванное кем-то, заношенное, затасканное миллионами глаз и изсмотренное ими вконец. И эти вот зеленые обложки "Дел", и те фотографии каких-то детей и жены - все это напяленное, прокатное, обложка чужого скучного дела. И сам он, Иван Иваноэич, не "я" ему, человеку, а "он", чужой, мириады раз надеванный и затрепанный. Снаружи кто-то потянул за дверную ручку:

– Барин, а барин, приехали возчики.

– Сейчас.

VII. Запечатлен

Крылатый перешагнул порог.

В беззвучии раскрылась и закрылась в лазурь и золото кованая дверь. Пройдя анфиладами молчащих покоев меж рядов ниш с вдетыми в них папирусовыми свитками, овитыми в серебряные нити, мимо стражей, стоявших, опираясь на рукояти мечей, крылатый стал. Голубое сукно перегораживало путь.

– Кажется, ясно, звездным по тьме: "Калоши и крылья просят оставлять в преддверьи".